— Инь Юнь, Тун Инь Юнь? Благородная госпожа Тун? — Голос императрицы звучал подобно рассыпающимся по серебряному подносу жемчужинам, звеня и отражаясь от стен.
Лишь когда сидевшая рядом дефэй слегка тронула его за плечо, Тун Цзыгэ опомнился. Слегка вздрогнув, он торопливо поднялся и принес извинения.
С тех пор как он попал во дворец, мало кто — за исключением дефэй и императрицы — осмеливался называть его настоящим именем, тем самым, что носила его старшая сестра.
Прошло столько времени, а он всё еще не мог к этому привыкнуть.
Ладно еще такие титулы, как благородная госпожа или благородная наложница, но имя... Тун Цзыгэ никак не мог избавиться от этого наваждения.
Императрица подумала, что он просто не выспался и чувствует себя уставшим, а потому не стала гневаться и велела ему сесть обратно.
Нынешнюю императрицу звали Шань Юэ, она происходила из клана Дуаньму и была пятой императрицей из этого рода. Державная и сдержанная, мягкая и великодушная, она изо всех сил старалась заботиться о каждой из наложниц и по праву считалась образцом истинной хозяйки гарема — при дворе и в императорских покоях едва ли нашлся бы хоть кто-то, кто посмел бы дурно отозваться о ней.
Они с благородной супругой Дуань были очень близки, и еще до того, как Тун Цзыгэ вошел во дворец, он не раз слышал от дефэй о том, сколь выдающимися и талантливыми были девушки из семьи Тун.
Императрица прекрасно понимала, что из себя представляет Император, а потому к этой «обласканной милостью» новичке у нее естественным образом возникало материнское сочувствие.
Позднее, общаясь с ним день за днем, императрица заметила, что Тун Цзыгэ — человек на редкость тихий и кроткий. Несмотря на императорскую благосклонность, он не выказывал ни малейшего признака гордыни и всегда оставался скромным и сдержанным.
Такой нрав заставлял императрицу привязываться к нему все сильнее, и потому в повседневной жизни она окружала его особой заботой и вниманием. Опасаясь, что в собственных покоях ему станет одиноко, она то и дело звала его почаще заглядывать к ней на чай и беседу.
На этот раз во дворец доставили дыни-медовки из Да Ци. Вспомнив о дефэй и Тун Цзыгэ, императрица велела пригласить их к себе.
Дыню аккуратно нарезали и разложили по прозрачным, словно слеза, хрустальным чашам, превратив угощение в настоящее произведение искусства. Яркая, маняще-оранжевая мякоть казалась налитой соком, готовым брызнуть через край, а по комнате плыл тонкий, чистый аромат.
Тун Цзыгэ взял кусочек и слегка надкусил его: сладость оказалась невероятной, она мгновенно растаяла на кончике языка, превращаясь в густое, медовое блаженство.
Однако из-за непрекращающихся в последние дни визитов Императора он был взвинчен до предела, а потому даже изысканное латинство казалось ему безвкусным.
Но поскольку угощение принесло императрица, из уважения к ней он не смел выказывать небрежения: ему приходилось собираться с силами и медленно жевать кусочки уже просто для того, чтобы не нужно было поддерживать разговор.
Императрица и дефэй лениво перекидывались словами, обсуждая скучные придворные сплетни.
Постепенно разговор зашел о младшем брате императрицы: упомянули, что его перевели в Лагерь Северной Границы, и судя по всему, зимой Император действительно собирается начать войну.
Сидя в стороне, Тун Цзыгэ мыслями был далеко. Ему вдруг показалось, будто он снова вернулся в детство, когда он, полный радостного восторга, вместе с отцом ездил к Лагерю Северной Границы навестить старшего брата.
Они с отцом и братом стояли на возвышении, вглядываясь в бескрайнюю морскую гладь. Там, где сходятся море и небо, едва угадывались очертания далекого Да Ци. Солнечные лучи искрились на воде мириадами бликов, а морской ветерок овевал его лицо, принося с собой солоноватый привкус.
Тогда в его сердце тайком зрела великая решимость: он клялся себе, что однажды, подобно брату, облачится в грозные доспехи, сожмет в руке острое оружие и пойдет в бой громить врагов ради защиты родной земли.
Но теперь капризы судьбы заточили его в этих высоких дворцовых стенах, и прежние мечты разлетелись мыльными пузырями, растворившись среди пышного убранства дворца, оставив лишь безграничную тоску и горечь.
Он откусил еще кусочек дыни: от чрезмерной сладости во рту сделалось даже чуть горьковато. К тому же странное поведение Императора в последние дни не давало ему покоя, заставляя тревожиться и дрожать от страха, так что есть больше не получалось. Нахмурив брови и сглотнув подступивший к горлу ком, он с трудом проглотил кусок.
Императрица же давным-давно заметила, что он погружен в задумчивость, и ее живые глаза все это время исподволь следили за каждым его движением. Увидев состояние Тун Цзыгэ, она едва заметно взмахнула рукой.
Служанки тут же всё поняли и бесшумно, одна за другой, покинули покои, отчего в зале сразу стало намного тише.
Затем императрица чуть подалась вперед, и ее голос прозвучал мягко и легко, словно опустившееся на землю перышко:
— Молодой господин Тун, вы нездоровы?
http://bllate.org/book/22353/2342731
Готово:
