Берега озера усеяны расписными прогулочными судами, всюду раскинулись кварталы «цветов и ив»; щебет певичек, точно весенних ласточек, наполняет воздух, а гуляки нежатся в объятиях красавиц.
Это переулок Иньгоу — самая знаменитая улица столицы. И вместе с тем — крупнейшая «золотая яма»(1), край вечного блаженства для бесчисленных отпрысков знатных родов.
Заведение «Цзуйцзиньлоу»(2) пользуется в переулке Иньгоу особой славой. И не только благодаря своим красавицам, но и из-за того, что здесь с особым изыском содержат целую свиту очаровательных мальчиков-хостов (сяо-гуань), ради которых многие столичные вельможи тайно приходят сюда за новыми ощущениями.
Несмотря на глубокую ночь, в главном зале «Цзуйцзиньлоу» царило небывалое оживление: звон кубков и кокетливый женский смех сливались в непрерывный гул.
Маркиз Чжэньбэй, Цинь Чжэн, шумно пировал в компании двух-трех приятелей-бездельников. Его лицо, прекрасное как нефрит, раскраснелось от выпитого, длинные волосы были наполовину распущены и слегка спутаны, а драгоценный парчовый халат небрежно распахнут. В этой позе он выглядел на редкость дерзко и бесшабашно — истинный образчик разгульного и свободного духом щеголя.
— У маркиза отменная выдержка!.. Ну же, выпьем еще по одной! — пьяно выкрикнули несколько отпрысков знатных семей, хватая Цинь Чжэна за рукава.
Цинь Чжэн, пошатываясь, уже поднес кубок к губам, как вдруг чья-то рука преградила ему путь.
Эта рука сочетала в себе гибкую стать молодого бамбука и безупречную прозрачность белого нефрита — совершенное творение природы, к которому невозможно было придраться.
— Маркиз пьян. Позвольте мне испить этот кубок вместо него.
Голос, подобный звону чистого нефрита о камень, был пропитан густой иронией. Шумная толпа вокруг мгновенно затихла.
Чу Юй слегка повернул тонкое запястье и, едва вскинув изящный подбородок, одним глотком осушил вино.
Светильники в «Цзуйцзиньлоу» были обтянуты шелком цвета утренней зари, из-за чего свет казался нежно-розовым, томным и двусмысленным. Но всё очарование этой атмосферы меркло перед ослепительной красотой того, кто стоял перед ними. Опущенные ресницы удерживали в себе отблески свечей, едва скрывая глаза, подобные ясной луне, а губы, увлажненные вином, казались алыми и сочными.
Чу Юй будто не замечал изумления в глазах окружающих. Его белые пальцы слегка разжались — и с резким звуком «па!» кубок разлетелся у его ног на мелкие осколки.
Этот звук заставил всех прийти в себя. По залу пронесся вздох ужаса.
В столице не было человека, который бы не знал Чу Юя. Род Чу, носивший титул Цзинго-гуна(3), имел прочные корни. Хотя старый гун и его супруга рано ушли из жизни, оставив лишь двоих сыновей, их род нельзя было назвать угасающим. Напротив, оба брата оказались выдающимися личностями: еще не достигнув возраста совершеннолетия (двадцати лет), они прославились как «Две жемчужины столицы»(4).
Говорили так: старший сын, Чу Мин — ликом подобен нефриту, статью — величественному дереву; он чист душой, искусен в слоге и поэзии, его имя знает весь мир. Младший сын, Чу Юй — наделен пленительной красотой, но нрав его скрытен, а ум расчетлив; он мастер интриг и дипломатии, в столице нет человека, который рискнул бы его задеть.
Лишь тот, кто видел Чу Юя воочию, понимал, почему его прозвали «Бритвенным ножом»(5). «Красота — это нож, соскребающий плоть с костей…»
— Ночь глубока. Маркизу пора возвращаться домой, — с насмешкой произнес Чу Юй.
При этих словах гуляки, очарованные его внешностью, тут же опомнились. Этот красавец не был тем, о ком они могли бы даже мечтать. Всем известно: второй господин Чу пять лет назад, едва достигнув возраста совершеннолетия, вышел замуж за молодого маркиза Цинь Чжэна, и сейчас их дочери уже четыре года.
Поскольку мужская любовь в эти времена была в моде (а в прошлой династии и вовсе был прецедент, когда император и императрица были мужчинами), то брак между двумя высокопоставленными мужчинами хоть и вызывал толки, не считался чем-то несусветным. Многие даже завидовали Цинь Чжэну — такую редкую красоту заполучил в жены.
Впрочем, зависть смешивалась с едким любопытством. Всем было интересно: когда маркиз, имея дома такое сокровище, отправляется пить «цветочное вино» (в бордель), и сталкивается лицом к лицу с Чу Юем, который в столице воротит делами государственной важности — какие искры полетят при их встрече?
Ни для кого не было секретом: с самого дня свадьбы отношения этих двоих были подобны столкновению огня и воды. Казалось, они ведут войну не на жизнь, а на смерть.
Цинь Чжэн, хмельной на треть, при виде Чу Юя немедленно исказился в гримасе отвращения. Пошатываясь, он попытался выпрямиться. Халат сполз с его плеча, придавая ему еще более беспутный вид. Он усмехнулся, обдав Чу Юя винным перегаром:
— Какая редкость… Неужели это сам любимец императора, второй господин Чу? Что, сегодня не обременены государственными делами и нашли время развлечься в таком месте? Ха-ха-ха… Забавно! Может, я угощаю? Какую девицу желаете? Ой, простите… Какого крепкого парня вам подать? Не стесняйтесь. С вашей-то внешностью, уверен, желающих услужить вам найдется предостаточно.
Слова были крайне оскорбительными. Лица присутствующих побледнели. Чу Юй сейчас — назначенный императором чиновник первого ранга в Управлении делами двора, даже сановники-старейшины не смели его задевать. К тому же его старший брат — академик Ханьлиньской академии, будущий канцлер. В столице не было знатного дома, который рискнул бы пойти против рода Чу.
Был лишь один человек, который так отчаянно и безрассудно искал смерти, оскорбляя Чу Юя — его муж, Цинь Чжэн.
Чу Юй слушал эту грязь со спокойным лицом, но в глубине души бушевало пламя, от которого невыносимо болело сердце. Он ненавидел Цинь Чжэна не за эти слова — он ненавидел его за то, что пока их дочь сгорает дома от лихорадки, этот «отец» даже не удосужился спросить о ней.
Кто-то из компании, не выдержав, тихо посоветовал:
— Маркиз, уже поздно, возвращайтесь со вторым господином…
— И вправду, пора домой, — подхватили другие. — Господин Чу так занят, а всё равно лично пришел за вами. Перестаньте дуться, едемте в поместье.
Эти бездельники хоть и не отличались праведностью, но дураками не были. Если Чу Юй решит выместить зло на них — им несдобровать. В душе они лишь сочувствовали Цинь Чжэну: «Да уж… Лучше брать в жены скромную и тихую бабу, чем такую властную и опасную красоту».
Цинь Чжэн почувствовал, как ярость и чувство унижения ударили ему в голову. Он внезапно схватил за руку стоявшего рядом юношу-хоста и бросил Чу Юю:
— Зачем лишать себя общества красавца в объятиях? Боюсь, ваш покорный слуга не может вернуться с вами!
Этот юноша по имени Моюй (Черный нефрит) считался одним из лучших красавцев в «Цзуйцзиньлоу», но в сравнении с Чу Юем он мгновенно превращался в безвкусную дешевку. Моюй, почувствовав хватку маркиза, тут же услужливо прильнул к нему, пролепетав нежным голосом:
— Маркиз…
Чу Юй рассмеялся. Он сел в кресло, на которое уже успели бросить мягкую подушку с цветочным узором, и, слегка приподняв подбородок, невозмутимо спросил:
— И что же это значит, маркиз?
Цинь Чжэна всегда бесила эта притворная улыбка. С самой свадьбы они жили по «основному принципу»: максимально тошнить друг друга, унижать при любой возможности и не давать спуску до самой смерти.
Но Чу Юй был слишком расчетлив и ловок в делах. Хотя Цинь Чжэн формально был его мужем, он ни разу не смог одержать над ним верх.
— Что значит? — Цинь Чжэн холодно усмехнулся. Он взял кубок у слуги, запрокинул голову, осушил его, а затем отбросил посуду в сторону. Схватив маленького красавца за подбородок, он прижался к его губам, на глазах у Чу Юя переливая вино из своего рта в рот Моюя.
В зале воцарилась гробовая тишина.
Чу Юй вдруг звонко рассмеялся, его длинные пальцы легонько постукивали по подлокотнику кресла.
— Оказывается, маркиз обрел свою суженую. Неудивительно, что не хочется домой. В таком случае, почему бы вам просто не взять его в наложники? Как считаете?
На этот раз опешил сам Цинь Чжэн. В наложники? Неужели Чу Юй сам решился на такой позор для себя?
Чу Юй бросил взгляд на стоявшую поодаль хозяйку борделя, которая уже давно дрожала от страха:
— Этот юноша у маркиза в объятиях… какой у него договор? Пожизненный или выкупной(6)?
— Господин… это… — замялась сводня.
— Тысяча лянов серебра. Хватит(7)? — перебил её Чу Юй.
В зале снова ахнули. Даже за самую именитую куртизанку в этих краях редко давали такую цену. Хозяйка мгновенно просияла:
— Господин Чу — это настоящий господин! Более чем достаточно! Моюй обучен у нас по высшему разряду, он будет услаждать вас и маркиза… Моюй, живо подай господину чаю!
Цинь Чжэн сам не заметил, как разжал руки. Он дико, почти со свирепостью смотрел на Чу Юя. А тот лишь гордо вскинул подбородок, глядя на мужа с презрением, хотя его рука под широким рукавом была сжата так, что побелели костяшки.
Юноша Моюй, решив, что ухватил удачу за хвост и теперь «вознесется на небеса», задрал нос. Он взял чашку чая и направился к Чу Юю. Подношение чая наложником законной супруге — это обряд вхождения в семью. Если «старшая жена» принимает чай, значит, дает согласие.
Моюй был мастером интриг. Он видел, что маркиз и Чу Юй — враги. Он решил, что если поможет маркизу унизить Чу Юя, то станет любимцем. Подойдя, он притворился, что опускается на колени, но не успел он коснуться пола, как чашка «случайно» выскользнула из его рук.
Кипяток выплеснулся на дорогую одежду Чу Юя, несколько капель попали на его кисть, мгновенно оставив красные следы на белой как нефрит коже.
— Ах! — вскрикнул Моюй без капли искренности в голосе. — Простите мою неловкость, господин… вы не сильно пострадали?
Чу Юй даже не шелохнулся. Он поднял глаза, видя в глубине зрачков Моюя плохо скрытую насмешку.
Моюй, видя молчание Чу Юя, обернулся к Цинь Чжэну и жалобно протянул:
— Маркиз, я правда не нарочно… Посмотрите на взгляд господина Чу… он будто съесть меня хочет, так страшно!
Цинь Чжэн, конечно, видел эти дешевые уловки. Внезапно аромат Моюя показался ему приторным до тошноты.
Чу Юй небрежно стряхнул капли с руки:
— Я думал, это милое создание, а оказался — неуклюжий мешок. Зачем такой нужен в доме?
— Ты!.. — возмутился Моюй.
Чу Юй ледяным взглядом заставил его замолчать. У юноши по спине пробежал холодок.
— Везде должны быть правила, — негромко произнес Чу Юй. — До сих пор в доме маркиза я был один, но раз прибавляются люди, нужно установить порядок. Как ни крути, я — законно обвенчанный муж, и дела заднего двора в моей власти. Моюй не знает своего места, не соблюдает приличий и оскорбил старшего…
Чу Юй посмотрел на алые губы Моюя и отчеканил:
— Забить палками до смерти (чжан-би)(8).
Зал содрогнулся. Моюй побледнел как полотно и спрятался за спину Цинь Чжэна:
— Ты… ты не посмеешь!
Чу Юй расхохотался, в его глазах блеснул опасный азарт:
— О? И кто же мне запретит? Не тот ли господин Ли из ведомства наказаний, что ушел в отставку? Или господин Чжан из ведомства ритуалов, что уже сидит в тюрьме?
От этих имен у Моюя подкосились ноги.
— Исполнять домашнее право(9)! — скомандовал Чу Юй.
Его телохранители — личная гвардия семьи Чу, солдаты, преданные только ему — тут же вырвали Моюя из рук маркиза, повалили на пол и без лишних слов начали экзекуцию.
Цинь Чжэн, хоть и был мастером боевых искусств, из-за пьянства и разгульной жизни не смог вырваться из хватки двух гвардейцев, державших его за плечи.
— Маркиз! Маркиз, спасите! — кричал Моюй под ударами.
Цинь Чжэн в ярости крикнул Чу Юю:
— Если злишься — сорви зло на мне! Зачем трогать непричастных?!
Чу Юй спокойно пригубил чай:
— Маркиз пьян. Здесь нет непричастных. Моюй подал мне чай — значит, вошел в семью Цинь. А значит, я обязан его воспитывать.
— Ты… змеиное сердце! Ревнивый ничтожный человек! — плевался ядом Цинь Чжэн.
— Маркиз шутит. Я лишь исполняю свой долг — и во дворце, и дома. Моя совесть чиста.
— Хороша «чистая совесть»! Ты сам знаешь, сколько грязи на твоих руках!
Удары продолжались. Моюй уже не кричал, а хрипел, его спина превратилась в кровавое месиво. Гвардейцы Чу били без капли жалости.
— Я… я поеду с тобой… — наконец глухо произнес Цинь Чжэн, глядя на кровь на полу.
Чу Юй поднял руку. Удары прекратились. Он медленно встал и подошел к мужу:
— Вам следовало сделать это раньше, маркиз.
Цинь Чжэн оттолкнул его руку, когда тот попытался помочь ему встать.
— Найдите лекаря для этого… господина Моюя, — бросил Чу Юй слугам, не чувствуя никакой неловкости.
Он вложил в руки едва живого юноши его вольную грамоту:
— Если еще захочешь войти в поместье маркиза…
— Не надо… не надо… — зарыдал Моюй. — Никогда не переступлю порог…
Чу Юй лишь тонко улыбнулся.
— Маркиз, идемте домой.
---
Примечания:
(1)«Золотая яма» - место расточительства.
(2) Заведение «Цзуйцзиньлоу» (醉今楼) – дословно «Башня сегодняшнего хмеля».
(3) Цзинго-гун (靖国公) – высокий титул. «Цзинго-гун» можно перевести как «Герцог, усмиритель государства». Это говорит о том, что предки Чу Юя совершили великий подвиг, буквально спасли династию от гибели, за что и получили наследственный титул. В тексте упоминается, что «старый гун и госпожа» умерли, но их сыновья удержали власть. В мире новеллы это означает следующее: неприкосновенность (род Чу — это «старая знать». У них есть привилегии, которые позволяют Чу Юю вести себя крайне дерзко даже с другими аристократами), политический вес (Чу Юй — не просто «красивое лицо». Он занимает пост в Управлении делами двора (内务府 — Нэйвуфу), что дает ему контроль над финансами и бытом императора. Сочетание высокого титула (Герцог) и реальной власти делает его практически неуязвимым). Контраст с Маркизом: Муж Чу Юя, Цинь Чжэн, носит титул Чжэньбэй-хоу (镇北侯) - «Маркиз, охраняющий Север». Хоу (Маркиз) по рангу стоит ниже Гуна (Герцога). Хотя Цинь Чжэн — боевой генерал, социально Чу Юй стоит выше него. Это одна из причин их конфликта: Цинь Чжэн чувствует себя униженным тем, что его «жена» не только сильнее его по характеру, но и выше по происхождению.
(4)Братьев называют «Две жемчужины столицы» - это подчеркивает, что род Чу — это эталон аристократизма: они богаты, образованы, красивы и обладают огромной властью.
(5)«Бритвенный нож» (куа-гу-дао) (刮骨刀) - выражение, означающее красоту, которая губит человека.
(6)«...какой у него договор? Пожизненный или выкупной?» - в этом вопросе кроется важная деталь китайского социального устройства того времени. Когда Чу Юй спрашивает про «чек» (договор) мальчика из борделя, он использует юридические термины, которые определяют, является ли человек лично свободным или полной собственностью заведения. В оригинале это звучит как «Сы-ци» (死契) или «Хо-ци» (活契).1. Пожизненный договор (死契 /Sǐ qì) буквально «Мертвый контракт». Если человек подписывал такой договор (или его продали родители в голодный год), он фактически становился рабом. У него не было гражданских прав. Его можно было безнаказанно бить, перепродать или даже убить (формально закон защищал жизнь, но на деле хозяин мог «завоспитывать» слугу до смерти без последствий). Выкупить себя практически было невозможно, если только хозяин не проявлял милосердие и не позволял разорвать контракт. Это был самый низкий социальный слой. Именно поэтому Чу Юй ведет себя так беспощадно: он знает, что если мальчик на «мертвом контракте», то его жизнь стоит не дороже чашки чая. 2. Выкупной / Срочный договор (活契 /Huó qì) буквально «Живой контракт». Это было больше похоже на долгосрочный наем или залог. Человек продавал свои услуги на определенный срок (например, на 10 лет) за конкретную сумму. По истечении срока он снова становился свободным гражданином. У него оставалось «личное имя» в реестрах, и он мог выкупить себя раньше срока, если найдет деньги. Таких людей было сложнее безнаказанно убить, так как по закону они оставались подданными империи, а не просто вещью. Почему это важно для этой сцены? Чу Юй спрашивает об этом, чтобы понять, насколько далеко он может зайти в наказании. Когда выясняется, что контракт фактически в его руках (он заплатил 1000 лянов), он становится полновластным хозяином жизни Моюя.
(7)1000 лянов серебра - это колоссальная сумма. Чу Юй швыряет эти деньги, даже не моргнув глазом, просто чтобы получить законное право наказать того, кто оскорбил его достоинство.
(8)Забить палками до смерти /«Чжан-би» (杖毙 — zhàng bì) — это одно из самых суровых и пугающих наказаний в древнем Китае. Это были не просто случайные побои. Это была формализованная процедура: использовались тяжелые бамбуковые палки (большие или малые трости). Перед экзекуцией их часто вымачивали в воде, чтобы они стали тяжелее, гибче и не ломались, а буквально дробили плоть и кости. Человека укладывали на землю лицом вниз. Удары наносились по ягодицам, бедрам или спине. В обычных случаях назначали 20, 50 или 100 ударов. Но приказ «забить до смерти» означал, что удары будут наноситься до тех пор, пока палач не подтвердит остановку сердца.
(9) В древнем Китае существовало понятие «Домашнего права» (家法 /цзя-фа). Глава семьи (или законная супруга, в нашем случае Чу Юй как Цзинго-гун и «законная жена» в доме Маркиза) имел почти абсолютную власть над наложницами и слугами, включая право на телесные наказания. Если у человека «мертвый контракт» (пожизненный), он считается собственностью. Убийство такого слуги хозяином за проступок часто вообще не рассматривалось судом. Считалось, что хозяин просто «очищает дом». Именно поэтому Чу Юй сначала купил контракт мальчика. Как только деньги были отданы, мальчик перестал быть «артистом» борделя и стал «вещью» Чу Юя. С этого момента закон империи перестал его защищать, и вступило в силу право Чу Юя. Когда Чу Юй отдает такой приказ прилюдно (в борделе, на глазах у мужа и толпы), это не просто жестокость, это политическая демонстрация (он показывает, что его достоинство стоит больше, чем чья-то жизнь), подавление мужа (маркиз привел этого мальчика, чтобы уколоть Чу Юя, показать, что он «любит» другого. Чу Юй же уничтожил саму причину спора на глазах у мужа, он показал: «Все, что входит в мой дом (или дом моего мужа), подчиняется моим правилам». Чу Юй делает это не в истерике, а спокойно, с чеком в руках. Это пугает окружающих гораздо сильнее, чем вспышка гнева.
Интересный факт: Профессиональные палачи в древности умели бить так, что человек мог умереть от внутреннего кровотечения после 10 ударов, или, наоборот, выжить после 100 (если им заплатили за «милосердие»). Но в случае с Чу Юем приказ был однозначным — смерть.
http://bllate.org/book/14870/1344131
