Роскошный экипаж, украшенный балдахином, мерно катился по улицам; салон был наполнен как раз тем количеством благовоний сандала, которое создавало идеальный уют.
Чу Юй и Цинь Чжэн сидели друг напротив друга, но в глазах обоих не было места для партнера. Внутри кареты было довольно просторно: каждый занял по мягкой кушетке, покрытой тигриной шкурой, и казалось, что сам воздух между ними заледенел.
Чу Юй одной рукой подпирал лоб, а другой бессознательно ворошил остывший пепел в позолоченной курильнице в форме девятилепесткового лотоса. Его поза дышала ленивой негой и безупречным безразличием — казалось, тот человек, что мгновение назад взирал на человеческие жизни как на сорную траву, не имел к нему ни малейшего отношения.
Цинь Чжэн издал два коротких издевательских смешка.
Чу Юй, словно только сейчас заметив его присутствие, поднял голову и указал на лежащий рядом комплект чистой одежды:
— Хоу-е (господину Хоу) не подобает столь густой аромат пудры и румян(1). Лучше сменить платье.
Цинь Чжэн холодно огрызнулся:
— А Эр-е (второму господину) с его запахом крови не мешало бы сменить кожу?
Чу Юй предпочел «не понять» намека, лишь голос его стал чуть холоднее:
— Чжэнь-эр больна. Твой перегар её потревожит.
При упоминании дочери лицо Цинь Чжэна осталось холодным, но он всё же начал расстегивать одежду, пропитавшуюся вином и запахом продажных женщин.
Сейчас в столице среди литераторов и знати была в моде манера «отбросить условности и идти наперекор правилам» — широкие рукава, узкая талия, походка, подобная легкому бризу: истинный образ «свободного духом мужа». Такая одежда снималась в два счета.
Внезапно экипаж резко замер. В ночной тишине раздалось приглушенное ржание, и кузов кареты сильно тряхнуло. Чу Юй, потеряв равновесие, подался вперед и врезался прямиком в объятия Цинь Чжэна, который как раз успел скинуть верхнее платье и сидел с обнаженной грудью.
В глазах Цинь Чжэна вспыхнуло нескрываемое отвращение. Не отталкивая Чу Юя, он ядовито бросил:
— Мастерство Эр-е в «бросании в объятия» настолько велико, что даже самым популярным мальчикам из переулка Иньгоу до него далеко.
Чу Юй даже бровью не повел. Он небрежно выпрямился. У Цинь Чжэна действительно была «хорошая кожа» (красивая внешность): широкие плечи, узкая талия, четкие линии мышц. Вот только на груди виднелись многочисленные шрамы — следы от клинков и копий.
Слушая провокационные и оскорбительные речи Цинь Чжэна, Чу Юй, не поднимая головы, отозвался:
— Кости господина Хоу куда слабее, чем у моих домашних слуг-телохранителей.
Лицо Цинь Чжэна потемнело:
— Чу Юй, совесть у тебя есть(2)?
Чу Юю это показалось невыносимо смешным: сначала тот винил его в бесстыдстве, а теперь взывает к совести.
Цинь Чжэн понял: «когда слова не находят отклика, и полфразы — уже много». Мысли о словах Чу Юя вызвали приступ тошноты; в сердце словно вонзился пучок терновника, обжигая острой болью.
Кучер снаружи взволнованно пробормотал:
— Эр-е, слишком темно, колесо наскочило на камень и задело ногу лошади. Вы с Хоу-е в порядке?
— Ничего, просто будь осторожнее, — отозвался Чу Юй и снова откинулся на кушетку, прикрыв глаза. Видеть Цинь Чжэна в дурном расположении духа было для него лучшим лекарством.
...
Когда они добрались до поместья Хоу, наступила четвертая стража (около 1–3 часов ночи). Маленькая Чжэнь-эр спала. От ночного пота её мягкие волосы на лбу намокли. Чу Юй коснулся её лба — жар спал.
Он с облегчением вздохнул и осторожно, кусочком шелка, капля за каплей вытер пот с лица дочери, заботливо подоткнув одеяло. Цинь Чжэн думал, что Чу Юй только при дочери ведет себя «по-людски», но он не знал, что в глазах Чу Юя сам Цинь Чжэн даже при дочери не дотягивал до уровня собаки.
Сон девочки был чутким. Несмотря на всю осторожность Чу Юя, Чжэнь-эр проснулась. Сонно щурясь, она ухватилась за его рукав и пробормотала:
— Папочка... А Большой папа вернулся домой?
Цинь Чжэн замер. Он не ожидал, что дочь действительно ждала его. Чу Юй бросил на него косой взгляд и нежно ответил девочке:
— Конечно, он вернулся.
Сон у малышки как рукой сняло. Она радостно приподнялась и действительно увидела неподалеку Большого папу.
— Большой папа! — если бы Чу Юй вовремя не придержал её, она бы выскочила из-под одеяла.
Восторгу Чжэнь-эр не стоило удивляться: Цинь Чжэн проводил дни в пьяном угаре, сделав бордели своим домом. В последний раз они виделись то ли месяц, то ли два назад.
— Чжэнь-эр... — Цинь Чжэн протянул руку, желая погладить её по щеке, но внезапно замер. В его глазах мелькнуло замешательство и стыд. Эти руки обнимали столько танцовщиц и мальчиков... как он мог коснуться ими своей чистой, невинной дочери?
Но мягкая детская ладошка сама ухватила Цинь Чжэна за палец. Чжэнь-эр держалась за него с осторожностью и нежностью, словно боялась, что Большой папа снова исчезнет.
Сердце Цинь Чжэна смягчилось, голос невольно стал тише:
— Почему ты не спишь, малышка?
— Я спала! Честно! — испугалась она, боясь упрека. — Я слушалась папу, пила лекарства и отдыхала, просто хотела... хоть разок взглянуть на Большого папу...
Сказав это, она поспешно юркнула под одеяло и вытянулась «стрункой», доказывая, что она послушная. Цинь Чжэну было и смешно, и больно от этой детской наивности.
Чу Юй легонько щелкнул дочь по лбу:
— Ну всё, увидела — и засыпай.
Чжэнь-эр одной рукой крепко сжала руку Цинь Чжэна, а другой — руку Чу Юя:
— Папочка, я хочу, чтобы вы оба обняли меня и мы поспали.
Чу Юй души не чаял в дочери. Он лишь вздохнул и ущипнул её за кончик носа:
— Скоро уже невестой станешь, а всё просишь, чтобы папы тебя обнимали. Не стыдно?
Девочка покраснела и спрятала пол-лица под одеялом:
— Только в этот раз...
Чу Юй уже готов был согласиться, как Чжэнь-эр добавила:
— Большой папа, ты ведь тоже останешься с нами?
Цинь Чжэн: ...
Атмосфера, которая только что стала терпимой, вмиг окоченела. Чжэнь-эр, видя их колебания, округлила свои темные, как смоль, глазки, которые начали наполняться слезами. Казалось, скажи они «нет» — и она разрыдается.
Цинь Чжэн и в страшном сне не мог представить, что снова окажется в одной постели с Чу Юем — притом на трезвую голову. Но взгляд дочери был как у брошенного зверька, молящего о капле тепла.
Лицо Чу Юя стало свинцовым. Прежде чем он успел отказать, Цинь Чжэн коротко усмехнулся. Когда Чу Юй поднял взгляд, тот уже скинул халат, откинул край одеяла и лег рядом с дочерью, по-отечески взъерошив её волосы.
Чу Юй нахмурился и хотел было уйти, но Чжэнь-эр вцепилась в его рукав:
— Папа, и ты!
Он невольно опустил взгляд. С этого ракурса линия челюсти Цинь Чжэна казалась слишком резкой и осунувшейся. Почувствовав на себе взгляд, Цинь Чжэн зыркнул на него с привычным вызовом и сарказмом.
Чу Юй снял верхнюю одежду и лег с другой стороны от дочери. Через маленькое тельце Чжэнь-эр он отчетливо видел профиль Цинь Чжэна. Это вызвало в нем беспричинное раздражение; он закрыл глаза, решив, что «глаза не видят — сердце не болит»(3).
Цинь Чжэну было не легче. От Чу Юя исходил неописуемый аромат: кислинка магнолии, смешанная со сладостью туберозы и легкой горечью календулы...(4)
Чжэнь-эр-эр, совершенно счастливая, прижала руки обоих отцов к своей груди, сложив их друг на друга на своем мягком животике. Цинь Чжэн и Чу Юй лежали неподвижно, словно две замороженные соленые рыбы(5).
---
Примечания:
(1)Аромат Цинь Чжэна - «Аромат пудры и румян» (脂粉气) - символ его разгульной жизни в борделях.
(2) «...совесть у тебя есть?» - в оригинале буквально «你要不要脸?» - «Ты вообще лицо имеешь?» Это резкий, грубый выпад. Цинь Чжэн буквально спрашивает: «Ты окончательно потерял стыд?» В китайском языке «потерять лицо» или «быть безлицым» означает крайнюю степень бесстыдства. Чу Юй смеется, потому что Цинь Чжэн, сам погрязший в разврате, требует от него соблюдения приличий. Контекст «Хорошей кожи» (皮相 - píxiàng) - чуть раньше в тексте автор использует слово «писян» (внешность/кожа), когда описывает тело Цинь Чжэна. Это создает дополнительную игру слов: у Цинь Чжэна есть «красивая кожа/лицо» (внешность), но, по мнению Чу Юя, у него нет «лица» (чести). И наоборот — Цинь Чжэн обвиняет Чу Юя в том, что за его благородным «лицом» скрывается бесстыдство.
(3)«...глаза не видят — сердце не болит» (眼不见心不烦/yǎn bù jiàn, xīn bù fán) - дословно: «Глаза не видят — сердце не раздражается» - это выражение одно из самых употребляемых в китайском языке, и оно идеально ложится в контекст отношений Чу Юя и Цинь Чжэна. В русском языке есть прямой эквивалент: «С глаз долой — из сердца вон». Однако в китайском оригинале акцент сделан не на «забывании» человека, а на попытке сохранить душевный покой.
(4)Аромат Чу Юя - сложный аромат магнолии, туберозы и календулы. Магнолия — чистота, тубероза — опасное очарование, календула — горечь и печаль. Это подчеркивает его сложную, многослойную натуру.
(5)«Замороженная соленая рыба» (咸鱼 /xiányú)- популярный китайский сленг. Означает человека, который не хочет двигаться, не имеет амбиций или просто находится в состоянии полного оцепенения. В этой сцене это подчеркивает их комичное и одновременно жалкое положение: два врага вынуждены лежать неподвижно ради ребенка.
http://bllate.org/book/14870/1354095
