Чжун Жуйчжи, схватившись за голову, принялся жалобно ойкать, но Цан Ицзин страдал еще сильнее — у него от боли чуть слезы не брызнули из глаз, и он не мог вымолвить ни слова.
— Ты чего внезапно остановился?!
Он хотел было огрызнуться: «А чего ты ко мне цепляешься?», но боль не дала открыть рот. Пришлось, потянув Чжун Жуйчжи за собой, вернуться в дом и сразу нырнуть под одеяло.
Чжун Жуйчжи не понимал, из-за чего тот злится, но, будучи в гостях первую же ночь и уже успев обидеть «хозяина», он всерьез опасался, что его выставят за дверь.
— Ты обиделся? — полусидя на краю лежанки, осторожно спросил он, потирая лоб.
Цан Ицзин промолчал.
Чжун Жуйчжи тихо вздохнул и перед тем, как залезть под одеяло, погасил свет. И в тот самый момент, когда он почти провалился в сон, человек напротив протянул руку и коснулся его лба:
— Еще болит?
Чжун Жуйчжи, желая задобрить его, потерся лбом о протянутую ладонь Цан Ицзина:
— Болело, а как ты коснулся — сразу прошло.
На той стороне, очевидно, усмехнулись:
— У моей руки есть такой целебный эффект? Давай, я тебе помассирую.
Чжун Жуйчжи послушно позволил ему разминать лоб, это было довольно приятно:
— Спасибо тебе, брат Цзин.
Это было первое «брат Цзин», сказанное юным господином, и в будущем он произнесет эти слова еще бесчисленное множество раз. Вероятно, он понял, что повел себя бесцеремонно:
— Я не нарочно тогда на тебя посмотрел.
— Я не злюсь, — Цан Ицзин хотел закрыть эту тему. Он поглаживал голову юного господина, словно причесывал кота.
— Я правда такой бесполезный?
— Почему ты так спрашиваешь?
Чжун Жуйчжи ответил:
— Ну, ты же сам сказал: боишься, что я во дворе потеряюсь, или, не дай бог, в уборную провалюсь.
Цан Ицзин отозвался:
— Ты здесь новенький, еще не привык.
— Но я и крестьянской работы не умею, — Чжун Жуйчжи спросил: — Мне завтра уже выходить на поле?
— Да, — кивнул Цан Ицзин. — В четвертом месяце сажают сою и арахис. Нужно поторапливаться, чтобы заработать трудодни — только так к концу года можно рассчитывать на долю от урожая, а осенью — на арахисовое масло и сладости из арахиса.
— Сладости из арахиса... — юному господину это явно пришлось по душе. — Это тяжело?
— Я привык.
Конечно, в страду всегда тяжело.
Цан Майфэн был умелым бригадиром. В Гуанъянчжэне земля была плодородной, а Цан Майфэн не жалел сил: за последние годы он расширил ассортимент сельскохозяйственных культур. Будучи главным бригадиром в поселке, он добился того, что никто в округе не знал голода.
В шестом месяце, после сбора озимой пшеницы, сеяли кукурузу. В четвертом и шестом — арахис и сою. На склонах гор высадили яблони и персиковые деревья, а на пустующих участках поставили опоры для винограда.
Он также выбил для каждой семьи право на приусадебные участки для овощей. После пятого месяца грядки начали приносить урожай, так что лето пережить было нетрудно.
Много урожая означало много посевов, а много посевов — тяжелый труд. Помимо полей, были еще домашний скот и птица. В Цюаньчжуане держали свиноферму, рыбные пруды, а также разводили немало коров и овец.
Поэтому трудовые повинности во всех бригадах Гуанъянчжэня были очень тяжелыми. Мало кто из приезжих образованных юношей мог это вынести, некоторые даже посмеивались над ними, и Цан Ицзин когда-то был одним из таких.
Но юного господина он хотел защитить — не позволял другим насмехаться над ним, не хотел, чтобы тот поранился или переутомился.
Он думал, что раз юный господин знает английский, то по доброте душевной оставит его, чтобы тот учил его языку и читал английские романы.
И потому Цан Ицзин сказал:
— Городские студенты почти не умеют работать в поле. Ты держись меня, я буду тебе помогать.
— Правда? — Чжун Жуйчжи был до слез тронут. — Брат Цзин, да ты мне как родной брат!
Цан Ицзин рассмеялся:
— Так легко признаешь братом? Чего уж тогда не назвал меня дедом?
— Тогда бы нарушилась иерархия, — Чжун Жуйчжи без смущения шутил с ним. — Если хочешь, я могу шепотом звать тебя дедом.
— Не зря тебя прислали сюда учиться: кто кормит, тот и мать родная. Стоило мне проявить доброту, как я уже готов стать твоим дедом. Типичное проявление гедонизма, от начала до конца.
Чжун Жуйчжи протянул руку, чтобы дотронуться до него, и ткнул в щеку.
— Ты чего?
Чжун Жуйчжи ответил:
— Я тоже помогу тебе помассировать подбородок. Еще болит?
Он провел пальцем вдоль линии челюсти и коснулся подбородка Цан Ицзина. Кожа была гладкой, но с мелкой, колючей щетиной. В глубокой ночной тишине, в ту самую ночь, когда они впервые встретились, мягкие кончики пальцев Чжун Жуйчжи скользили по его подбородку туда-сюда.
Разве это нормально?
Цан Ицзин подумал: бывает ли так между мужчинами? Будем считать, что бывает…
В конце концов, это он сам начал гладить юного господина по голове.
Но почему же это так… странно?
Его сердце и мысли, следуя за прикосновением пальцев к подбородку, начали наполняться жаром.
Цан Ицзин спрятал подбородок в одеяло:
— Хватит, уже не болит.
Он убрал свою руку со лба юного господина:
— Спи.
Голос Чжун Жуйчжи, донесшийся с той стороны, был мягким, с сонной гнусавостью:
— М-м, спокойной ночи, брат Цзин.
Цан Ицзин пробовал на вкус слово «спокойной ночи» — в деревне никто никогда не желал ему спокойной ночи.
Но теперь это было.
Когда в четыре тридцать утра Цан Ицзин поднялся, Чжун Жуйчжи еще спал. Его разбудил громкоговоритель в пять утра.
Из динамика гремела песня «Алеет Восток».
Чжун Жуйчжи остекленевшим взглядом смотрел на незнакомую комнату и на стоявшего у изголовья бодрого «крестьянского брата» — Цан Ицзина, с которым они познакомились только вчера.
Тот сказал:
— Вставай.
Чжун Жуйчжи пробормотал в растерянности:
— Который… который час?
— Пять ноль три.
Чжун Жуйчжи с мучительным стоном зарылся обратно под одеяло:
— Мамочки, я никогда в жизни не вставал так рано!
Цан Ицзин наклонился к самому его уху:
— Послушный сынок, отныне каждый день будешь вставать в пять.
От того, что нужно так рано вставать, да еще и Цан Ицзин позволил себе вольность, Чжун Жуйчжи высунул голову из-под одеяла и закатил глаза, но от страшной сонливости тут же закрыл их снова.
Цан Ицзин пригрозил:
— Если не встанешь, я опоздаю на работу, так что я сейчас сдерну одеяло.
— Так рано, что нужно делать?
Цан Ицзин ответил:
— Рассвело, идем пахать землю под сою, иначе солнце взойдет, и жара замучает.
Чжун Жуйчжи вытянул руки из-под одеяла, и Цан Ицзин, сидя на краю лежанки, помог ему сесть.
Юный господин в полудреме завалился на него:
— Ох, дай мне минутку прийти в себя, душа еще не вернулась в тело.
— Ну и где же твоя душа? — с улыбкой спросил Цан Ицзин.
Юный господин вздохнул:
— Еще играет в шахматы с Чжоу-гуном.
— Городские люди такие утонченные.
Чжун Жуйчжи все же сдержал слово: как только его душа вернулась с шахматной доски Чжоу-гуна, он встал и переоделся.
Цан Ицзин дал указания:
— Сходи к колодцу умойся, грязную воду в колодец не лей. Как закончишь, приходи на кухню завтракать, в пять тридцать выходим.
Чжун Жуйчжи посмотрел на него:
— Это у вас земледелие или военная муштра?
— Сейчас до пяти тридцать осталось двадцать минут, — Цан Ицзин захлопал в ладоши, подгоняя: — Быстрее, быстрее!
Грязная одежда, которую Чжун Жуйчжи сменил вчера вечером, все еще лежала на длинной скамье в пристройке, а ботинки, перепачканные грязью, даже не были почищены. Его рюкзак был небольшим — всего три комплекта одежды для смены на весну и осень.
Чжун Жуйчжи надел белую рубашку, сверху — нежно-голубой шерстяной джемпер, снизу — темные брюки из ткани «дэкрон», а на ноги — единственные приличные кроссовки, которые он привез с собой, они были чистыми.
Когда он появился на кухне, Цан Ицзин подколол его:
— Юный господин собрался в школу?
В это время Сяо Жомей еще не проснулась, а Хуан Сюцзюань, только что приготовив тофу, ушла на арык стирать одежду. Чжун Жуйчжи посмотрел на себя:
— У меня другой одежды нет.
Цан Ицзин улыбнулся, достал из кастрюли соевое молоко, оставленное для него Хуан Сюцзюань, и протянул Чжун Жуйчжи.
Тот застеснялся. Заметив в кастрюле две чашки — одну большую, другую поменьше, — он догадался, что одна принадлежит Цан Ицзину, а другая — Сяо Жомей.
— Не выпьешь — волью насильно, — потребовал Цан Ицзин.
Увидев, что тот собирается сделать, как обещал, Чжун Жуйчжи взял чашку — негоже добру пропадать — и сделал глоток.
Юный господин держал чашку, пил, поглядывая на него, и на верхней губе у него осталась белая пенка от соевого молока:
— Сахар добавили.
— Вкусно? — спросил Цан Ицзин.
Чжун Жуйчжи кивнул, сделал еще глоток — теплое, с насыщенным ароматом сои. Затем протянул чашку Цан Ицзину:
— Брат, ты тоже пей.
Цан Ицзин, придерживая чашку за край, тоже отпил пару глотков:
— Обычно мне дают маленькую чашку, а в этой большой — твоя половина.
Это была лишь уловка, чтобы заставить юного господина выпить молоко, но тот принял ее за чистую монету и проникся:
— Твоя тетушка такая добрая, вы все очень хорошие люди.
— Добрые люди нашли тебе пару комплектов моей старой одежды, будешь носить? — Цан Ицзин протянул ему лепешку, намазанную соусом, с кусочком зеленого перца внутри.
Зеленый перец был не острый, а хрустящий. В лепешке он ощущался как нежный овощной стебель, но обладал своим уникальным ароматом. Чжун Жуйчжи вполне мог такое есть. Лепешка была не из муки высшего сорта, а с добавлением злаков, но мастерство замеса теста сделало ее необычайно пышной. В таком сочетании это было очень вкусно.
Цан Ицзин смотрел, как юный господин кивает, аппетитно жуя, а потом перевел взгляд на его обувь:
— Тебе нужно сменить ботинки. Мои будут тебе велики, после обеда отведу тебя в поселок, поищем новую пару.
На ногах у Цан Ицзина были самые обычные парусиновые кеды на резиновой подошве, уже поношенные, судя по всему, рабочие — грязно-желтого цвета.
Юный господин спросил:
— Значит, мне сегодня снова надеть те грязные, чтобы выйти в поле?
— Сойдет. Просто отбей засохшую грязь.
Чжун Жуйчжи согласился.
Как только они закончили завтракать, пока Чжун Жуйчжи пошел переодеваться, Цан Ицзин сложил их обед в железные контейнеры, положил в сетку и прислонился к дверному косяку, ожидая, когда выйдет юный господин.
Старая одежда, которую он носил в пятнадцать-шестнадцать лет, пришлась Чжун Жуйчжи впору и смотрелась весьма достойно — юный господин во всем выглядел щеголевато.
Чжун Жуйчжи с радостью процитировал:
— Это напоминает мне строчку: «Кто скажет, что у тебя нет одежды? Я разделю с тобой свое облачение».
Бригада выделила для Цюаньчжуана трактор, так что вспашка и внесение удобрений были уже выполнены техникой. Их сегодняшней задачей была посадка сои, засыпка землей, а затем полив.
Эта работа не требовала особой силы, и Цан Ицзин справлялся с ней легко. Он делал борозды ровными, командовал Чжун Жуйчжи, когда класть бобы, а сам засыпал их землей.
Все шло как по маслу, и в этом даже было какое-то удовольствие — словно на уроке труда.
Когда мимо проходили сельчане или работали рядом, они интересовались, кто это, и Цан Ицзин отвечал:
— Новый студент, зовут Чжун Жуйчжи, маленький Чжун. Я взял его под свое крыло, обучаю работе.
http://bllate.org/book/38131/4775452
Готово:
