Она была без траурных одежд, в облачении дамы с императорским пожалованием первого ранга.
Она восседала на главном месте, на голове у нее красовался венец из жемчуга и перламутра с узором счастливых облаков, на ней было повседневное длинное темно-пурпурное стеганое платье, а длинные глаза были крепко закрыты.
На гостевом месте сидел старый знакомый с высоким ученым головным убором, одетый в пожалованное питоновое одеяние и подпоясанный нефритовым кушаком — евнух Сун Тун, секретарь ведомства Тунвэньтай, приемный сын девятитысячелетнего главного евнуха с печатью Тун, пользующийся большим доверием самого императора.
Сун Тун тоже сидел с закрытыми глазами, погруженный в безмятежное созерцание. Его пятидесятилетний возраст не позволял скрыть морщины на лице, губы были подкрашены в темный цвет, а сам он, широко расставив ноги и уперевшись в стол указательным пальцем, вальяжно раскинулся так, что для его талии потребовалось бы объятие двоих. Слуги в зале и маленькие евнухи из дворца чувствовали себя так, словно ступали по тонкому льду: пойманные за шею птицы, они не смели сделать и вздоха.
Как только Вэнь Цие переступил порог, Сун Тун с грозным видом поднял руку, и стоявший рядом молодой евнух с глубоким почтением преподнес императорский указ на шелковом свитке с нефритовыми наконечниками. Сун Тун открыл глаза, словно внутри него сменилась вся сущность, и принял благосклонный и доброжелательный вид:
— Старший молодой господин Вэнь, император изволил милостиво освободить вас от коленопреклонения для посторонних, так что извольте опуститься на колени и принять указ.
Вэнь Паньбо откинул полы халата и опустился на колени перед указом в руках Сун Туна.
Его простой черный халат из плотной ткани был абсолютно лишен каких-либо украшений и напоминал полутраурное облачение, но был скроен столь безупречно, что придраться было совершенно не к чему. Пояс с семейным гербом заменял конопляную веревку, положенную по траурному ритуалу, и даже в столь скромном наряде он сохранял царственную осанку и поразительную статью, вполне оправдывая свою славу.
Он смотрел прямо перед собой, лицо его оставалось совершенно бесстрастным.
Увидев, что тот опустился на колени, Сун Тун развернул свиток. На мгновение его взгляд замер, после чего он звонким голосом зачитал:
— По воле Небес император издает указ: «Я правлю всеми четырьмя сторонами света и почитаю судьбы государства своим долгом... Долго был наслышан о талантах Паньбо, неоднократно призывал тебя на службу, но ты не являлся. Хоть Я и ценю таланты, но государственный закон суров, и попирающие основы династии прощены не будут. Помнив о твоих способностях, Я сим указом жалую тебе должность бучэна в Министерстве военной обороны для содействия в военном и государственном управлении, и повелеваю тебе немедленно отправиться в столицу и вступить в должность. В случае отказа будет дарована лишь смерть, дабы утвердить справедливость. Надеюсь, ты хорошенько обдумаешь это и не обманешь Моих ожиданий».
Закончив читать, он протянул указ стоящему внизу Вэнь Цие.
Вэнь Цие принял императорскую грамоту и произнес:
— Ваш слуга принимает указ и благодарит за великую монаршую милость.
Движения его были спокойны и невозмутимы, казалось, что блестящее будущее и крушение всех надежд ничем не отличаются друг от друга. Подобная стойкость, выкованная в великих бурях, в столь юном возрасте — около двадцати лет — придавала ему почти величественный, безмятежный вид.
Словно в точности соответствуя прозвищу, дарованному учеными мужами, Вэнь Паньбо походил на нефритовый клинок.
Пэй Кай из династии Западная Цзинь заслужил прозвище нефритового человека благодаря своей благородной внешности и утонченному духу, о нем тогда говорили: словно идешь по горе из яшмы, и всё вокруг озаряется его сиянием. Сами слова нефритовый клинок, как следует из названия, означали, что Вэнь Паньбо — это и драгоценная яшма, которую режут, пилят, шлифуют и полируют, и в то же время закаленный в огне и омытый снегами свирепый меч, твердый как камень.
Драгоценный и холодный, с ослепительным морозным блеском, на который можно смотреть лишь издалека.
Сун Тун с улыбкой произнес:
— Поднимайтесь же скорее, господин бучэн, нам нельзя терять ни минуты, пора отправляться в столицу.
Вэнь Цие бросил взгляд на мать, словно ожидая ее решения. Вэнь Фурэнь не открывала глаз, но спустя долгое время наконец вздохнула:
— Пока клан Вэнь держится на мне, ступай.
Обратная дорога во дворец заняла несколько дней и ночей в непрерывной спешке, и лишь приложив немалые усилия, они наконец добрались до столицы.
Сун Тун возглавлял один отряд, а Вэнь Цие вел за собой небольшой собственный отряд слуг, ведавших его бытом и питанием, так что они существовали вполне независимо друг от друга.
По прибытии в столицу Сун Тун не стал вмешиваться в вопрос о том, где остановится Вэнь Цие — на почтовой станции или в одной резиденции со старейшиной Вэнем, лишь сложил руки в приветственном жесте и предложил ему поступать по собственному усмотрению. Поскольку из министерства чинов и министерства ритуалов еще не поступило никаких распоряжений, Вэнь Цие велел слугам оставить вещи на почтовой станции, а сам отправился навестить отца, Вэнь Цзинчжэня.
Главная резиденция располагалась на окраине столицы. Вэнь Цие сошел с экипажа, и не успел он даже назвать свое имя, как у старого слуги клана Вэнь от одного взгляда на него на глаза навернулись слезы. Ему даже не пришлось просить о встрече — его со всеми почестями провели в парадный зал.
Вокруг все говорили на привычном диалекте родных мест, и они, как в детстве, запинаясь, назвали его маленьким господином, а мгновение спустя уже перешли на ласковое сын мой.
Один из старых слуг в черных потертых матерчатых туфлях, с сединой на висках и отсутствием половины зуба сбоку, увлеченно и брызгая слюной рассказывал о чем-то. Переглянувшись с матушкой Чжан, которая тоже прослужила в усадьбе долгие годы, он со вздохом посетовал:
— Прошло уж больше десятка лет! В тот раз господин увез нас оттуда, и с той поры мы сюда больше ни ногой.
Матушка Чжан провела грубым кончиком пальца по уголку глаза, шутливо выругала его за излишнюю сентиментальность и с надеждой спросила:
— Сынок, как там наша девочка? Уж не превратилась ли в писаную красавицу?
На губах Вэнь Цие появилась легкая улыбка, но продолжить разговор он не успел: впереди раздалось несколько голосов: Господин вернулся!
Люди вокруг мгновенно посерьезнели и разошлись по своим делам, а он опустил ресницы, и выражение его лица вновь стало отрешенным и спокойным.
Внешность Вэнь Цзинчжэня вовсе не отличалась той бодростью, о которой ходили легенды. Перешагнув рубеж семидесяти лет, он ступал твердо, но глубокие морщины на его лице не могли скрыть печать старости и легкую тень заботы. Одетый в черную чиновничью шапку и темно-красный халат с круглым воротом, с узким лицом и белой бородой, он шагнул через порог, погруженный в глубокие мысли, и в его бровях все еще угадывалось прежнее благородное изящество.
Подняв взгляд и заметив Вэнь Цие, Вэнь Цзинчжэнь на мгновение замер, словно воочию увидев свою собственную молодость, а затем лицо его смягчилось. Опираясь рукой на дверной косяк, он с улыбкой произнес:
— Паньбо, раз приехал — значит, всё хорошо. Приехал, и славно.
Вэнь Цие равнодушно посмотрел на него.
Клан Вэнь среди знатных родов славился воинскими искусствами и стратегией, но его отец, Вэнь Цзинчжэнь — опора и столп двора Великой Чен — был единственным, кто оставил военное дело ради гражданской службы. В расцвете лет он решительно покинул родные края, и его чиновничья карьера оказалась поразительно гладкой. Ныне он достиг вершины министерской власти, неведомо какими путями стяжав славу величайшего за века первого министра.
Все эти годы он и Вэнь Цзинчжэнь знали друг о друге лишь по громким именам. Вэнь Цзинчжэнь не удосужился присутствовать даже на церемонии его совершеннолетия — обряд за него провел дядя, а редкие любезности и официальные приветствия писали его ученики, отделываясь лишь пустой формальностью.
Видя искреннюю улыбку Вэнь Цзинчжэня, Вэнь Цие подумал, что указ был издан по воле вдовеющей императрицы и с одобрения самого Вэнь Цзинчжэня. В указе говорилось, что его призывают ко двору помогать императору, но нынче у власти регентствует вдова, так кто же на самом деле правит страной?
Вэнь Цзинчжэнь, казалось, не замечал скрытого подтекста во взгляде Вэнь Цие. Медленно подойдя, он положил руку на плечо сына:
— Паньбо, раз ты прибыл в столицу, то должен изо всех сил помогать Его Величеству, ставя государственные дела превыше всего, и ни в коем случае не обмануть монарших надежд.
Императора называют Его Величеством, а вдовеющую императрицу — почтительным титулом Шаншэн.
Чье же это сердце — монаршее?
Кого именно из правителей — Ли Иня или Се Хуайцяня — он должен поддерживать?
Вэнь Цие молча смотрел на него. Отец и сын долго глядели друг на друга, каждый со своими мыслями. Он предполагал, что между ними вспыхнет ссора из-за долгой разлуки, он даже воображал, что потеряет самообладание и разразится бранью. Однако в этот самый момент, когда широкая ладонь Вэнь Цзинчжэня в мозолях легла ему на плечо, тот прежде всего принялся поучать, предостерегать и наставлять его.
И этот человек, столь излишне осторожный, умудрился стать отцом…
Вэнь Цие рассмеялся.
— Первый министр и впрямь всецело предан государственным делам: нет ни единого события в Поднебесной, о котором он не ведал бы, кроме одного — он даже не знает, что его собственная дочь мертва.
Вэнь Цие смахнул руку со своего плеча и поднялся. При росте в восемь чи и один цунь он был на целую голову выше Вэнь Цзинчжэня.
Улыбка и краски мгновенно сошли с лица Вэнь Цзинчжэня. Словно обыкновенный отец, услышавший страшную весть о кончине дочери, он резко замер, выдав несвойственную ему растерянность и скованность, и пробормотал:
— Цин Чэн... как же это?..
Нет.
Вэнь Цзинчжэнь в одно мгновение уловил суть дела: раз Вэнь Цие упрекает его в этом, значит, смерть Цин Чэн связана с делами при дворе.
Взгляд его вспыхнул суровой решимостью, и он глухо произнес:
— Кто?
Вэнь Цие не почувствовал от этого никакого облегчения; видя такой боевой настрой отца, он лишь ощутил омерзение.
Проходя мимо Вэнь Цзинчжэня, он бесстрастно бросил так тихо, чтобы слышно было только им двоим:
— Если бы ты уделил хоть малейшую толику внимания защите семьи, Цин Чэн была бы жива.
В самый холодный день в Цзинши почти не было видно прохожих. Дул свирепый ветер, стояла сухая и морозная погода, и даже наложницы не покидали своих покоев, опасаясь застудить нежную кожу или подхватить простуду.
Зато обитательница Дворец Цынин неожиданно преисполнилась романтического настроения и приказала вынести паланкин в Императорский сад, заявив, что желает полюбоваться снегом у беседки.
Стоило ей только заикнуться об этом, как все, кто мечтал возвыситься, прислуживая вдовеющей императрице, мгновенно воспрянули духом. Помогли императрице одеться и украсить себя, и вот уже несколько десятков человек в составе пышной процессии, сопровождавшие ярко-желтый парадный паланкин с узорами драконов и фениксов под золоченым балдахином, с сияющими лицами выступили навстречу метели.
Путь в Императорский сад лежал через арочный длинный мост, откуда прекрасно просматривался стоявший напротив Дворец Куньнин.
Дорога во дворце была устлана коврами, пестрели праздничные цветные ленты — в этот торжественный период лишь это одно место пестрело красным и зеленым, тогда как чуть в стороне всё снова резко и сурово погружалось в траурную белизну. Издалека это выглядело странно: будто искусно возведенные подмостки для театрального представления посреди скромной усадьбы. Обычно они пустовали, и на них никто не обращал внимания, но стоило появиться гостям, как приглашалась труппа, разыгрывалось представление, и под грохот барабанов и гонгов поднимался шум.
Конечно, зрелище это было простонародное, не изысканное, и придворным оно было не по вкусу — на щеголеватых и прекрасных актеров театра они и смотреть не желали, воспринимая всё лишь как забавное развлечение от скуки, не более чем шутку.
Впрочем, шутка шуткой, но стоило появиться хоть какой-то связи, как смеяться уже никто не смел.
Проходя мимо этого места, маленькие евнухи, несшие паланкин, молча прибавили шагу.
Среди завывания метели тонкая, безупречная, изящная рука приподняла богато расшитую занавесь, чуть приоткрыв щель.
Словно отделившаяся от общего ствола сливовая ветвь, наружу выплыл тонкий аромат, от которого у всех затрепетали сердца. После чего, к немалому разочарованию ожидавших придворных, занавесь не поднялась выше, а напротив, резко опустилась вниз.
Юань Цянь украдкой бросил взгляд на паланкин, и шестнадцать евнухов, несших его, словно сговорившись, замедлили шаги.
Шествие замедлило ход.
Мгновение спустя вдовствующая императрица Се заговорила своим совершенно особым голосом — низким и холодным, будто засыпанным снежной крупой, и в то же время словно наполненным медом:
— Давно уже не выдавалось таких снежных дней. В прошлый раз я видела такое, только когда впервые вошла во дворец.
Кроме Юань Цяня, ответить на эти слова императрицы никто не смел.
Юань Цянь — главный евнух, ведавший всей трапезой и бытом вдовствующей императрицы, карлик от рождения, с коротким туловищем и массивными короткими конечностями — из года в год неотступно следовал по правую руку от нее. Там, где другие делали один шаг, ему приходилось пробегать рядом с паланкином три, и уши у него замерзли до ярко-красного цвета.
Услышав слова императрицы, он, при всей своей привычке изъясняться красноречиво и складно, на этот раз испугался так, что язык у него переплелся — он смертельно боялся навлечь на себя гнев госпожи и наступить тигру на хвост.
Не успел Юань Цянь придумать ответ, как императрица снова спросила:
— Юань Цянь, а в Дворце Куньнин всё так же холодно, как тогда?
Тон был полон ностальгии.
Однако старые слуги во дворце прекрасно знали, что прошлое вовсе не казалось вдовеющей императрице прекрасным воспоминанием.
Но раз уж сама государыня заговорила, Юань Цянь тотчас обрел почту под ногами и успокоился. Спрятав руки под рукавами у подножия паланкина, он изобразил на лице услужливую улыбку, хотя и знал, что сквозь занавесь императрица всё равно не сможет ее разглядеть.
— Что вы, разве такое возможно! С вашим появлением во Дворце Куньнин больше никогда не будет холодно!
С той стороны долго не отвечали, и Юань Цянь занервничал еще сильнее. Наконец из-за занавеси вновь послышался неторопливый голос:
— Вэнь Цие прибыл в столицу?
Словно получив амнистию, Юань Цянь заискивающе закивал и доложил:
— Прибыл. Говорят, он уже устроился на почтовой станции, и не успел даже толком перевести дух, как отправился к старому господину Вэню и устроил с ним перепалку. Духу в нем хоть отбавляй! В министерстве ритуалов полагают, что аудиенцию можно назначить самое раннее на завтра, что скажете?
http://bllate.org/book/32968/4039967
Готово:
