Янь Синюй притворялся больным чуть меньше половины месяца, и слухи о нем обошли едва ли не весь Цзинду.
Кто-то говорил, что у него вульгарные манеры и он ни на что не годен, кто-то утверждал, что он безнаказанно унижал даже младшего брата, и боялся, что он — забитый мямля, который боится показаться людям на глаза. Нашлись и те, кто втайне злонамеренно распускал слухи о проклятии и несчастьях, помня, почему он много лет назад покинул столицу.
Какими бы ни были слухи, хорошего в них не было ровным счетом ничего.
Сплетни ходили повсюду и дошли даже до ушей самого Императора.
Во дворце Император от нечего делать с усмешкой обронил:
— Синюй ведет себя прямо как затворница из благородной семьи, запертая в женских покоях. Неужели он не боится зачахнуть в четырех стенах?
Янь Цзи ответил с готовностью:
— Синюй только что вернулся в Цзинду и никак не привыкнет к местному климату и воде. Последние дни ему стало лучше, и вчера ваш покорный слуга как раз говорил о том, чтобы отправить Синюя во дворец как можно раньше, дабы он предстал перед очами Императора.
Янь Цзи в юности был соучеником Императора, и их связывали крайне близкие отношения. Именно благодаря особому расположению Императора, сколько бы ни подавали доносов сановники, обвиняющие канцлера Яня в узурпации власти, положение самого Янь Цзи оставалось незыблемым, словно монолит.
Император рассмеялся и произнес:
— Что ж, хорошо. Мы не виделись столько лет, и Я действительно по нему соскучился.
Янь Цзи отвесил поклон, а опустив взгляд, скрыл мелькнувший в глазах холод.
В тот же самый день Дядя Чжао переодел Янь Синюя, переписывавшего в комнате буддийские сутры, в роскошный парчовый наряд, и сонного и растерянного привез во дворец.
А-Мань ужасно тревожился и едва не рвался идти за Янь Синюем по пятам, но его преградили путь у ворот дворца, до смерти разозлив мальчика.
Янь Синюй слегка опустил взгляд, пока евнухи катили его кресло в Зал Тайхэ.
Его пальцы перебирали четки; при ближайшем рассмотрении тело, скрытое под богатыми одеждами, было натянуто до предела, словно тетива лука, а пальцы, сжимавшие бусины, побелели — казалось, стоило чуть сильнее надавить, и они переломится.
Евнух, кативший его кресло, был старым слугой, прислуживавшим самому Императору. Его звали Ань Пин, и лицо его излучало благодушие. Заметив, что Янь Синюй, похоже, сильно нервничает, он с улыбкой утешил его:
— Наш Император и канцлер связаны крепкой дружбой, и в последнее время Его Величество только о вас и вспоминает, молодой господин, так что не переживайте.
На лице Янь Синюя по-прежнему лежала болезненная бледность. Он вымученно улыбнулся, и пальцы, перебирающие четки, сжались еще сильнее.
— Я… вовсе не нервничаю.
Ань Пин счел это лишь попыткой сделать хорошую мина при плохой игре, утешил его еще пара дежурными словами, и вот перед ними показался Зал Тайхэ.
Прошлой ночью выпал снег, и пробирающий до костей холод так и норовил забраться под одежду. Янь Синюй впервые вышел из дома с тех пор, как вернулся в Цзинду, и путь от дворцовых ворот до Зала Тайхэ продрог так сильно, что у него занемели пальцы рук.
Ань Пин докатил его до входа в Зал Тайхэ, почтительно вошел внутрь, чтобы доложить о прибытии, и вскоре вернулся с виноватой улыбкой на лице:
— Молодому господину, пожалуй, придется немного подождать. Седьмой принц сейчас сопровождает Императора на тренировке по стрельбе из лука.
Седьмой принц сопровождал Императора на стрельбе добрых полчаса, и Янь Синюй прождал на ледяном ветру ровно полчаса.
Когда Ань Пин получил разрешение и ввез Янь Синюя в Зал Тайхэ, тот уже едва мог удержать в пальцах четки.
В огромном тронном зале стояли мишени, сплошь утыканные стрелами. Янь Синюй с увядшим видом поднял взгляд и случайно встретился глазами с Цзин Ханьчжаном, который сидел, скрестив ноги на мягкой тахте и вырезая что-то из нефрита.
Император ушел во внутренние покои сменить одежду, и просторный зал казался совершенно пустым.
Увидев, от сколь сильного холода дрожит пришедший, Цзин Ханьчжан слегка нахмурился:
— Это ты там снаружи ждал?
Янь Синюй, то ли от начинающегося жара, то ли просто заторможенно отреагировав, посидел неподвижно пару мгновений, а затем поклонился:
— Да.
Заметив, что гость буквально трясется от холода, Цзин Ханьчжан бросил на Ань Пина ледяной, острый как клинок взгляд:
— Ничтожная тварь, с каких это пор сыновей канцлера можно заставлять ждать на морозе?
Дурная слава Цзин Ханьчжана гремела на всю округу. Ему хватило одного небрежного вопроса, чтобы Ань Пин в ужасе побледнел, рухнул на колени и задрожал:
— Помилуйте, Ваше Высочество! Раб всего лишь не смел нарушать досуг Его Величества и Седьмого принца!
Янь Синюй поднял на него голову, в его глазах таилась растерянность, которой он сам даже не замечал.
От этого взгляда брови Цзин Ханьчжана сошлись еще круче. Он поднялся с тахты, подошел к Янь Синюю и посмотрел на него сверху вниз.
Цзин Ханьчжан безумно любил ощущение полного контроля над всем происходящим. Слегка подавшись вперед, он вгляделся в похожие на гладкий янтарь зрачки Янь Синюя, внезапно усмехнулся и произнес:
— Мой олень, когда ты собираешься вернуть его мне?
Янь Синюй замер. Окутанный исходившим от Цзин Ханьчжана ароматом пории, он простоял в оцепенении добрую минуту, прежде чем опустить глаза и пробормотать:
— Он… он теперь мой.
Его слабый, испуганный вид, в котором, однако, сквозило упрямое нежелание сдаваться, раззадорил Цзин Ханьчжана. Оперевшись рукой о подлокотник кресла Янь Синюя, он навис над ним так, будто заключил в свои объятия целиком.
Янь Синюю было неуютно от напора Цзин Ханьчжана, чье присутствие загоняло его в угол. Его тело напряглось еще сильнее, он почти весь сжался в комок в инвалидном кресле, а рука невольно вцепилась в правый рукав.
Цзин Ханьчжан ядовито усмехнулся:
— Я присылал его лишь показать тебе, с чего ты взял, что я дарил его?
В голове у Янь Синюя всё плыло, мысли едва ворочались.
В этот момент из внутренних покоев вернулся переодетый Император.
Услышав шаги, Цзин Ханьчжан отпрянул и вернулся к своей тахте, где невозмутимо продолжил резать нефрит.
Нынешний правитель, перешагнувший рубеж сорокалетия, обладал внушительным и величественным видом. Неторопливой поступью он подошел ближе, бросил оценивающий взгляд на скрючившегося в кресле подобно засохшему листу Янь Синюя, и в его глазах мелькнул темный огонек.
С напускной улыбкой он негромко произнес:
— А вот и Синюй. Лицо такое бледное, неужели Цзинду холоднее Цзяннаня?
Янь Синюй оперся руками о подлокотник кресла, подался вперед и с глухим стуком вывалился из него, кое-как опустившись на колени и совершая земной поклон.
— Синюй приветствует Императора.
Этот глухой стук коленей о каменный пол заставил Цзин Ханьчжана вздрогнуть так, что кусок драгоценного нефрит в его руке оказался безнадежно испорчен. Переведя взгляд с распростертого на полу Янь Синюя на Императора и Ань Пина, он, кажется, все понял.
У Ань Пина не хватило бы собственной смелости самовольно притеснять сына канцлера, а значит, на то была воля самого Императора.
А Янь Синюй, простоявший на холоде полчаса, должно быть, прекрасно понял умысел Императора, раз предпочел упасть из кресла, лишь бы соблюсти все приличия.
Цзин Ханьчжан цыкнул языком. Он не ожидал, что Янь Синюй окажется столь умен и вовсе не был никчемным слюнтяем, о каком ходили слухи.
Император с удивлением посмотрел на него и поспешно произнес:
— Что ты делаешь, Синюй? Твое здоровье ни к черту, к чему эти церемонии, поднимайся.
Он взмахнул рукой, приказывая стоявшему на коленях Ань Пину помочь гостю.
Ань Пин торопливо подбежал и помог Янь Синюю вновь забраться в кресло.
Янь Синюй слабо улыбнулся:
— Благодарю Императора за милость.
Цзин Ханьчжан холодно наблюдал за происходящим, не говоря ни слова.
Император перекинулся с Янь Синюем еще пара фразами, одарил ценными подарками и велел везти его домой.
Цзин Ханьчжан тоже поднялся и попрощался.
Император удивился:
— Разве ты не будешь тренироваться со стрельбой?
Цзин Ханьчжан потряс в руке испорченный кусок нефрит, приподнял бровь и ответил:
— Сыновнему долгу нужно найти новый кусок нефти.
Император с шутливым упреком бросил:
— Ах ты, шельмец! Императорский наставник снова жаловался Мне на тебя пару дней назад. Вместо того чтобы тратить силы на поделки из камня, лучше бы заучил трактаты, избавив людей от толков о твоем легкомыслии и праздности.
Цзин Ханьчжан вскинул брови:
— Я и есть праздный повеса, об этом знает весь Цзинду.
Император выразительно глянул на него:
— И гордишься этим?
Цзин Ханьчжан лишь усмехнулся и ничего не ответил.
***
Покинув дворец, экипаж резиденции премьер-министра помчался домой на всех парах.
Уже смеркалось. Кучер торопился гнать коней по шумной центральной улице, как вдруг колесо обогнало какую-то преграду, карета сильно качнулась, и в то же самое время изнутри донесся тяжелый вздох — казалось, сдерживаемый слишком долго, а прислушавшись, можно было расслышать хриплый полушепот.
А-Мань разъяренно гаркнул:
— Вы что творите?! Даже повозку удержать не можете?!
Раздвинув занавеску, он выпрыгнул наружу, собираясь сам перехватить вожжи, но бросил взгляд по сторонам — и его зрачки сузились.
Неизвестно, чем испугались кони, но сейчас они бешено неслись вперед, дико хрипя и снося всё на своем пути по обочинам, оставляя за собой волну криков и стонов.
В суматохе на землю покатились две медные монеты, которых никто не заметил.
Кучер с перекошенным от ужаса лицом изо всех сил натягивал поводья:
— Кони взбесились!
А-Мань уже бросился на помощь, но карета обо что-то ударилась, содрогнувшись всем корпусом так, что едва не перевернулась. Изнутри догнал глухой звук удара, смешанный с еще более тяжелым хрипом Янь Синюя.
— Молодой господин!
Экипаж продолжал безумную скачку, сметая всё на своем пути, но вскоре они выскочили на главную улицу, а в стенке повозки уже образовалась трещина.
Испуганные лошади — это страшная беда; если они врежутся в стену или каменный столб на обочине, от экипажа останется лишь щебень.
А-Мань среди дикой тряски попытался прорваться внутрь, чтобы вытащить Янь Синюя до того, как повозка разлетится в щепки, но не успел сделать и шага, как вдруг ощутил исходящую от кого-то жуткую, густую жажду убийства.
Он резко метнул руку к поясу, но изнутри салона донесся тихий звук, похожий на постукивание пальцев по дереву.
Движение А-Маня замерло.
В следующее мгновение сверху обрушился удар клинка, едва не задев плечо А-Маня и вонзившись прямо в шеи взбесившихся коней. Холодный блеск лезвие оросился фонтаном крови, похожим на закатное солнце.
Лошади с визгом рухнули замертво, но поредевший по инерции экипаж всей тяжестью прокатился по их телам и опрокинулся набок.
С оглушительным грохотом А-Малю чудом удалось вытащить кучера из-под обломков, избавив того участи быть превращенным в лепешку.
Когда пыль осела, А-Мань поднял голову.
Среди руин стоял юноша в алых одеждах: одной рукой он держал окровавленный меч, а другой прижимал к груди облаченного в простые одежды Янь Синюя. В глазах юноши бушевала холодная ярость.
Цзин Ханьчжан небрежно швырнул меч в сторону, словно брезгуя кровью, и свободной рукой подхватил под колени скользящего вниз по его груди Янь Синюя, поднимая его на руки.
Волосы Янь Синюя растрепались, дыхание едва теплилось. Он с трудом приоткрыл один глаз, глядя на человека перед собой.
Цзин Ханьчжан холодно посмотрел на А-Маня:
— Никчемная шваль. Пока бы ты соизволил помочь, от твоего господина и костей бы не осталось.
А-Мань не мог вымолвить ни слова.
Что именно говорит Цзин Ханьчжан, Янь Синюй уже не слышал: он с трудом вытянул руку и вцепился пальцами в воротник чужих одежд.
Заметив это, Цзин Ханьчжан опустил взгляд и бесстрастно уставился на него.
Губы Янь Синюя шевельнулись, но с них не сорвалось ни звука, после чего рука безвольно опала, и он провалился в беспамятство.
Место находилось всего в квартале от резиденции премьер-министра. Оценив тщедушное телосложение А-Маня со страшным презрением, Цзин Ханьчжан решил довести дело до конца и на руках отнес Янь Синюя в особняк.
Добравшись вместе с перепуганным А-Манем до резиденции и петляя по тихим закоулкам к заброшенному внутреннему дворику, он хмурился все сильнее.
Как-никак Янь Синюй был законнорожденным сыном, неужели Янь Цзи поселил его в такой глуши?
Цзин Ханьчжан холодно усмехнулся.
Дойти сыну канцлера до такой жизни — это поистине жалко и смешно.
Комната Янь Синюя пропахла тяжелым духом лекарств, рядом висело крошечное изображение Будды. Цзин Ханьчжан терпеть не мог запах лекарств и лики божеств, но когда его взгляд упал на черную кошку в углу, зрачки его сузились, а колени едва не подогнулись.
Цзин Ханьчжан ничего на свете не боялся, кроме кошек.
Седьмой принц, славившийся в народе как непобедимый, не мог позволить другим обнаружить его слабость, а потому, сделав глубокий вдохи и напустив на себя невозмутимый вид, уложил Янь Синюя на тахту, развернулся и бросился прочь, боясь даже взглянуть на черную кошку, чтобы та не вздумала броситься на него.
С яростью подумал Цзин Ханьчжан, он проявил верх великодушия, повозившись с этим бесхарактерным слюнтяем.
Цзин Ханьчжан пользовался наибольшей любовью Императора среди всех принцев: какие бы безумства он ни творил, за этим никогда не следовало реального наказания. Со временем характер юноши становился все более вздорным, а поступки — дерзкими.
Поэтому он совершенно не понимал, как может существовать такой человек, как Янь Синюй, которого все вокруг унижают, а он молчит и даже не пытается дать отпор.
Сжав зубы, Цзин Ханьчжан подумал:
— Разве он не чувствует унижения?
Если бы кто-то посмел обидеть его хоть чуть-чуть, заставив ощутить хоть малейшее стеснение, он бы непременно отплатил обидчику вдесятеро, а то и в сто раз больнее.
Поразмыслив с полпал, Цзин Ханьчжан внезапно опомнился.
— Погодите-ка, с какой стати я вообще о нем думаю? — дошло до него. — Сдохнет он или нет, мне-то какое дело?!
Мрачнее тучи Цзин Ханьчжан вернулся домой. Увидев его, Цзян Фэнхуа произнес:
— Ваше Высочество, трактаты, которые велел переписать Императорский наставник, нужно сдать уже завтра, вы…
Даже не взглянув на него, Цзин Ханьчжан процедил сквозь зубы:
— Разбирайся сам.
Цзян Фэнхуа: «…»
Перед сном Цзин Ханьчжан все еще кипел от гнева, вспоминая выводившую из себя мягкотелость Янь Синюя. Он мысленно прокрутил с десяток сценариев на тему о том, как сам стал бы мстить обидчикам, и даже во сне колотил врагов, восстанавливая справедливость.
Вот это кайф.
***
Сквозь тяжелую дремоту Цзин Ханьчжан понял, что проснулся от жуткого жара.
Его голова была тяжелой, словно чугунной, руки и поясница — ватными, в теле не осталось ни единой унции силы, а веки казались свинцовыми.
В полном смятении Цзин Ханьчжан подумал: что с ним вообще такое?
Заболел?
Его здоровье всегда было отменным, и он не болел уже много лет.
Неизвестно, сколько усилий потребовалось Цзин Ханьчжану, чтобы наконец разлепить глаза, но перед ним предстали совершенно незнакомые полога кровати.
Опираясь на руки и пару раз едва не завалившись обратно, он с трудом приподнялся, с болью массируя виски, и вдруг заметил, что на нем надета небесно-голубая мантия.
Эта одежда… казалась какой-то знакомой?
Пылая в лихорадке, он в растерянности попытался приподнять руку и одернуть рукав, но едва его пальцы коснулись края манжеты, как в ушах раздался резкий свист летящей стрелы.
Он прекрасно владел луком, и звук срывающейся с тетивы стрелы был знаком ему лучше всего на свете.
Инстинктивно почуяв смертельную опасность, он резко откинул голову в сторону. Крошечный арбалетный болт вылетел прямо из его рукава, чиркнув по уху с резким свистом, а поднятый им воздух растрепал собранные в хвост темные волосы.
Цзин Ханьчжан: «…»
Еще дюйм — и стрела пробила бы ему межбровье.
Как бы ни был ошеломлен Цзин Ханьчжан, он наконец пришел в себя. Остолбенело уставившись на собственное запястье, он помедлил пару секунд, после чего, претерпевая звон в ушах, поднял руку и слегка отогнул край рукава.
Под ним обнаружился изящный миниатюрный арбалет, накрепко привязанный к предплечью.
Цзин Ханьчжан: «???»
Цзин Ханьчжан решил, что ему снится дикий сон.
Он сроду не носил одежды голубых оттенков и тем более не привязывал к рукам скрытое оружие.
Что это за безумный сон такой?
Он стукнул себя по лбу, силясь заставить себя проснуться, но локоть нечаянно задел деревянную стойку кровати. Раздался глухой стук, и, судя по всему, задействовав какой-то скрытый механизм, с полога сорвался ослепительно сверкающий меч, рухнув прямо возле его руки.
Цзин Ханьчжан: «…»
Лицо Цзин Ханьчжана выражало абсолютное оцепенение.
В этот момент снаружи раздался частый стук шагов, и в комнату, раздвинув бамбуковую занавеску, кто-то вбежал.
Цзин Ханьчжан оцепенело поднял голову.
Той самый тщедушный мальчишка А-Мань, которого он днем назвал никчемной швалью, сиял от счастья. Несмотря на свою худобу, он с легкостью волок за собой взрослого мужчину, таща его за ноги, словно мертвого пса.
— Молодой господин, молодой господин!
Вбежав радостным галопом и заметив, что тот очнулся, А-Мань поспешно протянул ему две медные монеты, словно хвастался заслугами:
— Я отыскал ваши две монетки, молодой господин! На них можно купить пол-лепешки.
Лицо Цзин Ханьчжана олицетворяло собой сплошное онемение.
А-Мань продолжал щебетать:
— Больше не используйте медные монеты как скрытое оружие, молодой господин, если их не найти, это же сколько денег пропадет.
Цзин Ханьчжан: «…»
В тумане лихорадки Цзин Ханьчжан подумал: что за нищеброд перед ним, неужели две медные монеты — это вообще деньги?
Закончив отчитывать хозяина, А-Мань небрежно швырнул мужчину на пол, сладко зевнул и пожаловался:
— Опять поймал жучка, интересно, из какого он клана.
Цзин Ханьчжан: «…»
А-Мань лучезарно улыбнулся и невинным голосом поинтересовался:
— Молодой господин, убить его?
Цзин Ханьчжан: «…»
http://bllate.org/book/32325/3944031
Готово:
