По правде говоря, я не мог разглядеть его выражение лица. Когда свет падает сзади, мне всегда трудно разглядеть чужие эмоции.
Впрочем, я больше не жаждал ничего разглядывать, как бывало раньше, в этом не было никакого смысла.
Я лишь услышал его насмешливый смешок, словно я сказал какую-то невообразимую глупость.
— Ты думаешь, мне есть дело до твоей жизни?
— Но ведь я тогда чуть не до смерти замучил Шэнь Чжии, разве нет? Если позволить мне вот так просто умереть, это будет слишком легко для меня.
Я не стал бы ставить на то, что у Чэн Линя еще остались ко мне какие-то чувства, потому что ничего подобного никогда не существовало.
Но его любовь к Шэнь Чжии была именно тем, на что стоило поставить.
Раздался звук тук-тук, и Чэн Линь двинулся ко мне — шаг за шагом.
Эхо шагов отдавалось в этой маленькой комнате, казаясь до ужаса отчетливым. Каждый шаг отдавался болью в моих барабанных перепонках, вызывая волны мучительной пульсации.
Наконец он подошел ко мне. Мои руки неконтролируемо дрожали, и я попытался спрятать их за спину, но он бросил на меня взгляд сверху вниз, с непреклонной силой вытянул мою руку и прижал к стене за моей спиной.
Меня затошнило от отвращения, но вырваться я не смог.
— Чэнь Фань, Гу Цинь мертв.
Я отчетливо услышал слова Чэн Линя, но еще никогда в жизни мне так сильно не хотелось, чтобы мой слух меня подвел.
Мир рушился и рассыпался на глазах, зубы стучали от дрожи. В тот момент, когда я, широко раскрыл глаза, глядя на Чэн Линя, мне так сильно хотелось верить, что он говорит неправду.
— Не расслышал? Я говорю, — он прижался губами к моему уху, и хотя его дыхание было горячим, сейчас эти слова прозвучали невыносимо холодно. — Гу Цинь, твой старший брат Гу, мертв.
— Не может быть, не может быть! Ты врешь мне, я не верю тебе, ты врешь!
Я почти не понимал, что кричу, слезы безостановочно катились из глаз.
Чэн Линь наслаждался моим жалким видом, мое бессилие снова, как на ладони, предстало перед ним.
В конце концов, ослабевшие ноги подкосились, и я сполз по стене вниз. Он присел на корточки, потерся о мою щеку и, помолчав пару секунд, заговорил снова.
— Чэнь Фань, даже не думай о смерти.
Я остекленелым взглядом перевел взор на Чэн Линя, не в силах сфокусироваться ни на чем.
— Присмотрите за ним как следует.
Бросив эти слова, комната снова погрузилась в бесконечную тьму.
Я не сказать чтобы панически боялся темноты, однако в такой обстановке ни глаза, ни уши не приносили никакой пользы, и все мысли в голове разрастались до угрожающих масштабов.
Чэн Линь сказал, что старший брат Гу мертв.
Правда ли это? Как старший брат Гу мог умереть? Разве не он еще вчера разговаривал со мной?
Старший брат Гу гладил меня по голове, говорил, чтобы я не боялся, рассказывал истории, травил кучу анекдотов, чтобы развеселить меня.
Я же защищал его, так почему же я сейчас сижу здесь целым и невредимым, а умер именно старший брат Гу?
Почему мне всегда так не везет, почему все, кто связан со мной, непременно кончают плохо?
Чэн Линь наверняка лжет.
Он выдумал это, чтобы сделать мне больно, чтобы замучить меня, поэтому и плетет такие небылицы.
Да, он определенно врет.
Я сидел в комнате один, и целыми днями со мной никто не разговаривал.
Я почти не двигался и даже не чувствовал голода, но больше всего на свете ждал, когда кто-нибудь принесет мне еды.
Пожалуй, опасаясь привязаться ко мне, люди, приносившие еду, каждый день менялись.
Однако при каждой встрече я неизменно задавал один и тот же вопрос:
— Гу Цинь все еще жив?
Они никогда не отвечали мне, всегда опускали головы, ставили еду, а затем быстро уходили, словно я был перед ними невидимым и неосязаемым воздухом, полностью игнорируя каждое мое слово.
Я понятия не имел, сколько времени прошло.
Вплоть до сегодняшнего дня.
В темноте я нащупал безымянный палец — здесь по идее должно было быть кольцо.
Я закрыл глаза и попытался вспомнить: как старший брат Гу водил меня стричься, а потом вел фотографироваться.
Незаметно для себя я вдруг почувствовал, что в воздухе больше не пашет сыростью и мраком, вместо этого ноздри заполнил запах солнечного света.
Очень приятный, заставивший расслабиться каждую пору моего тела.
Дверь снова отворилась, и я с некоторым трудом повернул голову.
Обед, принесенный в середине дня, я не тронул, а теперь уже наступил вечер — время летело быстро.
Принесший еду человек поставил на стол свежие блюда, забрал нетронутый обед и перед тем как повернуться к выходу, тихо предупредил:
— Генерал Чэн велел передать: если вы снова откажетесь от ужина, он придет лично.
До чего же осторожен Чэн Линь — даже подносы для еды здесь сделаны так, что их невозможно разбить.
Я знал, что снаружи круглосуточно дежурят люди, и стоит мне сделать хоть движение, как об этом тут же станет известно.
Он хотел разорвать мои нервы в клочья, заставить меня пережить страдания в сто раз сильнее тех, что выпали на долю Шэнь Чжии.
— Вы ведь знаете, правда? Где сейчас Гу Цинь?
— Я не знаю.
— Я прошу вас только сказать: да или нет. Я никому не скажу, ладно?
— Простите, мы правда ничего не знаем.
На этот раз, уходя, он не стал закрывать дверь плотно. Оставшаяся щель была очень узкой, свет сквозь нее не проникал, и я мог лишь смутно расслышать, как они совещаются, не стоит ли позвать Чэн Линя.
— Но ведь генерал Чэн занят молодым госпожой Шэнь, кто посмеет его звать? Разве что смертники, желающие испытать судьбу.
— Генерал Чэн перед уходом приказал присмотреть за ним. Вдруг что...
— Какое еще вдруг что, не впервой же беремся за такую работу. Раз человека запирают в таком месте, значит, ненавидят люто. Наша задача — просто присмотреть за ним, а вечером доложим генералу Чэню, и дело с концом.
......
Мне показалось, что тело стало совсем легким, таким легким, будто я превратился в облачко, которое поднималось все выше и выше, словно приближаясь к небесам, к месту, где больше не будет ни боли, ни мук.
Вокруг царил свет, я лежал на мягкой, как пух, кровати, наполненной ароматом цветов, и слышал голос старшего брата Гу.
Он звал меня по имени — тихо и нежно.
Я открыл глаза, и в тот момент, когда увидел старшего брата Гу, сердце переполнилось до боли, защемило от переизбытка чувств.
У меня было так много, так много вопросов, столько невысказанных эмоций, но стоило открыть рот, как из горла не вырвалось ни звука, и я мог лишь беспомощно взмахивать руками.
Однако не успел я подняться на ноги, как эта фигура растворилась в порыве ветра, не оставив и следа, и лишь эхо разносилось вокруг, повторяя снова и снова:
— Сяо Фань, возвращайся, возвращайся.
И тогда я начал падать, падать вниз.
В самый последний момент перед приближением к земле, перед самой смертью, я широко открыл глаза, жадно глотая воздух, а слезы неудержимо текли из глаз.
Там было так хорошо — ветер, облака и старший брат Гу, поистине прекрасное место.
Подумав пару минут, я встал и подошел к двери. В тот момент, когда я распахнул ее, на меня уставились две пары глаз.
Они не были напряжены, ведь эта дверь уж точно не была последним рубежом обороны, и сбежать я все равно не смог бы.
— Я хочу поесть яичного суфле.
Многие дни я почти ничего не ел, из-за чего женщина, готовившая здесь еду, уходила сразу после ужина.
Выслушав меня, они переглянулись. Тогда я прислонился плечом к косяку и медленно, подробно объяснил им, как готовится яичное суфле и какие нужны шаги.
— Мне много не нужно, хватит одной фарфоровой пиалы и двух яиц. Спасибо.
Судя по всему, они все еще относились к этому с подозрением, и мне оставалось лишь бессильно согнуть спину и пояснить:
— Я просто соскучился по дому. Я очень, очень давно не ел домашней еды. Это совсем не трудно приготовить.
Не знаю, сколько прошло времени, но яичное суфле наконец принесли. Вместе с ним в комнату ворвался теплый аромат, согревший мой лоб и щеки.
Пользуясь этим слабым светом, я прижался спиной к стене, держа в руках пиалу, словно снова вернулся в детство.
Тогда, стоило поднять голову, звезды сияли так ярко, а за миской яичного суфле можно было выслушать столько историй.
Суфле скользнуло в горло необыкновенно гладко, и мне безумно захотелось еще раз взглянуть на маму и папу.
Но подумав, я решил, что если уйду вслед за ними, то мы наверняка скоро воссоединимся. Только вот будут ли они ругать меня за то, что пришел так рано?
Люди за дверью наблюдали, как я ел ложку за ложкой, и их настороженные взгляды постепенно смягчились, они принялись обсуждать что-то постороннее.
На дне осталась лишь чуть соленая водичка. Помешав ее ложкой, я под звучный резкий хруст треснувшего фарфора вонзил осколок себе в шею.
Рана оказалась глубокой. Сначала боли не было вовсе, я лишь почувствовал, что шея стала влажной, и когда машинально провел по ней рукой, та тоже оказалась в крови.
Я думал, что кровь будет горячей, но она была обычной.
Шум снаружи грозил разорвать мои барабанные перепонки.
Вокруг было слишком шумно, и мне оставалось только закрыть глаза и уснуть, чтобы вновь погрузиться в тот прекрасный мир, покидать который не было никаких сил.
— Пульс в норме. Сегодня его обмывали?
Раздался совершенно незнакомый голос, спокойный и уверенный.
— Да, все сделано.
— Если лежать так долго, неизвестно, когда удастся прийти в себя, так что легкий массаж тоже необходим.
......
Я открыл глаза. Размытая картинка постепенно обретала четкость, в плече отзватывала глухая, накатывающая волнами боль.
Сидевший рядом со мной человек поднялся, наклонился ближе, и в его голосе зазвучало участливое беспокойство:
— Очнулся? Ничего не болит?
Перед глазами предстало до боли знакомое место — вокруг возвышались чисто-белые стены, но привычного резкого запаха дезинфекции не было и в помине.
Это больница.
Больница.
Снова больница.
Когда я попытался приподняться, этот человек с испугом попытался остановить меня, но не смея применять силу, мог лишь беспомощно смотреть, как я выдергиваю капельницу с тыльной стороны ладони, а затем поднимаюсь и спускаюсь с кровати.
Шея не поворачивалась, при попытке встать в теле не осталось ни капли сил, и стоило стопам коснуться пола, как ноги подогнулись, и я рухнул на колени.
Тот человек поддержал меня, помог вернуться на кровать и забормотал что-то незначительное, торопливо спрашивая, не голоден ли я и не хочу ли чего-нибудь съесть.
http://bllate.org/book/31844/3888328
Готово:
