Цзяньсянь ничего не оставалось делать, как переродиться простым человеком. Однако, чтобы не забыть о своей истинной цели, перед самым воплощением он наложил на себя проклятие, которое гарантировало: даже став смертным, он непременно разыщет императора.
Больше он ничего не мог сделать.
Но, к счастью, он всё же был цзяньсянь. Даже переродившись человеком, он сохранил страсть к владению мечом и обладал в этом деле невероятным талантом. Взяв в ученики скрытого от мира наставника, он быстро постиг мастерство меча и стал первым в Поднебесной — никто не смел тягаться с блеском его клинка.
Учитель больше ничему не мог его научить и отпустил в свободный путь. Покинув учителя, он обнаружил, что в мире стало слишком много опасностей, и стал наводить порядок с мечом в руках, снискав славу под маской таинственного незнакомца.
Столь оглушительный успех, разумеется, привлек внимание императора.
Когда цзяньсянь в очередной раз предотвратил масштабную угрозу, император вызвал его во двор. Они сошлись с первого же взгляда: хоть оба и не понимали почему, но без колебаний сблизились.
Желая показать свою отеческую любовь к народу, император пожаловал спасшему мир цзяньсяню титул государственного наставника. На какое-то время цзяньсянь оказался нарасхват, окруженный всеобщим поклонением — поистине равных ему по славе не было.
Но его популярность затмила самого императора. В правителе проснулась подозрительность, и он подумал, что нельзя позволять кому-то другому почивать на боку подле императорского ложа: этот человек обладал слишком большими заслугами, превосходящими государевы, а значит, таил в себе угрозу в будущем.
Император отправил цзяньсяня на тот свет чашкой яда.
Будучи в человеческом теле, цзяньсянь и обладал человеческой плотью: сколь сильным ни будь, яд не одолеть. Перед смертью он лишь бросил, что если не отомстит за эту обиду, то перестанет быть человеком. Умер — и всё вспомнил, но решил, что с местью можно и не спешить.
Император ведь тоже смертен, его час неизбежно пробьет. Цзяньсяню стоило лишь дождаться смерти правителя, чтобы жестоко отплатить ему. В конце концов, ёняо не так легко умереть, как людей, отомстить можно в любой момент.
Кто же знал, что ёняо, превратившись в человека и взойдя на трон, испугался. Учинив расправу над цзяньсянем, он занемог от тревоги, сбрил волосы и ушел в монахи, ища прощения, но всё равно ночи напролет не смыкал глаз и в конце концов покончил с собой, искупая вину смертью.
Оказавшись в загробном мире, он тоже всё вспомнил и тут же попытался сбежать. Но цзяньсянь сторожил у его тела: стоило тому умереть и явить истинный облик, как он тут же с мечом наперевес бросился в погоню.
Тот не мог ни убежать, ни дать отпор, так что пришлось сдаваться. Он умолял цзяньсяня не убивать его, сохранить жизнь, обещая исправиться и начать всё с чистого листа.
Цзяньсянь от души лупил его до тех пор, пока с трудом не поверил, но набросил на него Замок Общей Судьбы. Впредь, стоило тому воплотиться в нижнем мире смертным, и цзяньсянь был обязан родиться человеком — они неизменно сходились вместе, не имея возможности надолго разлучиться. Так, в будущих перерождениях ёняо в человеческом обличье, цзяньсянь мог бы не позволить ему творить безрассудные убийства.
Глава 11
— А что было потом? — спросил юноша.
Слепец усмехнулся:
— А потом... В Книге Судеб Минсяня выпала великая смута, и с небес непременно нужно было выбрать двоих, чтобы спуститься и усмирить её. Неизвестно как, но выбор пал на ёняо.
Он во второй раз сошел в смертный мир и снова стал императором — это наш покойный император предыдущей династии. Разделив его участь, цзяньсянь тоже спустился вниз, только вот где он сейчас... Наверняка рядом с ним.
С возможностями цзяньсяня невозможно оставаться в тени, а раз его имя никому не ведомо, значит, даже переродившись человеком, ёняо смутно помнит то потрясение из прошлой жизни. Не желая вновь терпеть рядом человека, чья слава превосходит императорскую, он просто спрятал его.
Слепец рассмеялся, достал из походной сумы флягу с вином и сделал несколько жадных глотков.
От него постепенно повеяло винным духом, так что казалось, будто все его предыдущие слова были лишь пьяным бредом, не заслуживающим доверия.
И тем не менее юноша крепко-накрепко запомнил эту историю, и порой в полуночных снах ему вновь виделись те картины.
Вот только сны эти всегда отличались некой жутковатой странностью.
Небо стояло свинцово-мрачным, лица людей отливали синевой.
Кто-то бродил вокруг, но прохожие двигались мелкими шажками, замирая после каждого шага, с совершенно окоченевшими телами и в одеждах прошлой династии, словно давным-давно умершие мертвецы.
В высохшем русле ручья вновь раздался глухой шум текущей воды — то казалось, будто в апрельский весенний день моросит бесконечный мелкий дождь, то чудилось, будто с крыши течет вода, и тяжёлые градины с грохотом бьют сквозь пробоины.
И хотя слепец сидел прямо напротив него, голос его то и дело надолго умолкал, а возобновляясь, никак не вязался с тем, о чем шла речь перед этим.
Из-за этого юноше вечно хотелось податься вперед, чтобы расслышать получше, но чем ближе он придвигался, тем меньше удавалось разобрать.
В конце концов он со всего маху врезался лбом в стену и от этого удара пробудился ото сна.
Во сне всё казалось обычным, но стоило проснуться и вспомнить увиденное, как становилось жутко, отчего эта история врезалась в память ещё сильнее.
Выслушавший всю историю Раненый сcomplexно и задумчиво произнес:
— Сразу слышно, что сказка, но послушаешь — и невольно начинаешь верить. До чего же удивительно.
— И то верно, на самом деле в ней полно очевидных брешей, — кивнул юноша. — Например, в рассказе говорится, что небесные небожители спускаются в смертный мир и становятся людьми, ничем от них не отличаясь. Но если они такие же люди, как они смогли разрешить кризис, грозящий гибелью миру?
Он покачал головой:
— Не верю я, будто один человек способен справиться с мировой катастрофой. Разве что это была вовсе не угроза гибели мира, или же тот вовсе не был человеком.
Раненый на мгновение замолчал:
— Мне вдруг захотелось стать учеником Носителя Меча, попросить его обучить меня искусству самозащиты. Как думаешь, он согласится?
Юноша на секунду замер и улыбнулся:
— Он спас тебя уже дважды, наверное, согласится.
— Но почему мне кажется, что всем заправляет тот человек рядом с ним? — с сомнением нахмурился Раненый.
— И то верно, в конце концов они... — юноша замялся на полуслове, — выглядят довольно близкими. Вот я и не пойму — почему?
— Что почему? — озадаченно переспросил Раненый.
— Одного заперли так, что он и шагу ступить не может, а другой странствует по белу свету куда глаза глядят. Скажи, кто сможет остаться равнодушным, видя такую разницу? Даже если ему действительно плевать и нет никакой зависти, разве можно быть с ним близок? — юноша развел руками.
— Может, у них просто хорошие чувства друг к другу? — неуверенно произнес Раненый, сам не веря своим словам.
В конце концов, он повидал немало людей, которые говорят о плотских утехах, но не о чувствах.
Близость тел ещё не значит истинной привязанности.
— Раз уж ты хочешь в ученики к Носителю Меча, то могу ли я, — внезапно сообразил юноша, — попроситься в слуги к хозяину этого места? Хоть в дворовые слуги или девки на побегушках, думаю, он не станет использовать меня вместо скота.
Если мне посчастливится чему-то у него научиться, этого хватит на всю жизнь. А не научусь — тоже не страшно, с его-то положением... В конце концов, сторукий червь и умерев, не развалится сразу, я могу сделать из него свою опору.
Те, кто слишком силен, смотрят на меня свысока, а те, кто слишком слаб, не нужны мне самому. Кто-то вроде него подошел бы в качестве покровителя идеально. Пусть он и не выстоит против сильнейших, но с ним людям всё равно придется считаться. А на тех, кто слаб, разумеется, найдется управа.
— Если обе затеи удастся воплотить, это, конечно, лучше всего. Однако, — с сомнением протянул Раненый, — насколько мне известно, даже по слухам на Вилле на Полугоре живет лишь один человек, и появление второго там не дозволено.
— Но Носитель Меча ведь то и дело околачивается здесь, разве его нельзя назвать человеком? — юноша развел руками.
— Но разве по его поступкам скажешь, что он похож на обычного смертного? Пусть он и владеет какими-то фокусами, он куда сильнее простых людей.
Кто знает, может, те, кто снаружи, вообще не замечают его, но с нами всё иначе. В конце концов, мы-то знаем себе цену — без нужных способностей нас точно обнаружат, — покачал головой Раненый.
— Это проще простого, стоит лишь спросить их самих. Подождем, пока они спустятся к нам, тогда и поговорим, — юноша возлагал на это большие надежды, а потому был настроен крайне оптимистично.
Раненый кивнул:
— Сейчас остается только так.
К счастью, здешняя жизнь оказалась даже лучше, чем в их горной деревне, и никаких тягот терпеть не приходилось.
— Что ты говоришь? — Правящий император, листающий доклады, внезапно получил весть, пришедшую с Виллы на Полугоре, и крайне удивился.
Стоявший рядом евнух повторил всё сначала.
Правящий император нахмурился, поднялся с места и спросил:
— Вы уверены, что не ослышались? Действительно так? Раньше у него не было подобных причуд. И живет он там далеко не первый день.
Приближенный утвердительно кивнул.
Правящий император принялся медленно прохаживаться туда-сюда:
— Если бы речь шла просто о слуге, подающем ему чай... Ладно. Забудем. Я сам отправлюсь туда и спрою у него лично. Хочу взглянуть, что за игры он затеял.
Правящий император немедленно велел подать паланкин и отправился на Виллу на Полугоре.
Когда он прибыл, Ли Байхэ вместе с Цзяньсянем как раз играли в гомику. Они сидели по разные стороны стола, на котором раскинулась черно-белая доска, а по обе стороны от нее стояли две чаши с каменными фишками.
Белые были из белого нефрита, черные — из черного.
Сама доска представляла собой цельный кусок драгоценного камня.
Уже по одной этой вещице становилось ясно: поистине, разбитый корабль сохраняет три цзиня железа. Пусть Ли Байхэ и лишился былого величия, его коллекция по-прежнему стоила целое состояние.
Не нравился сам человек — не беда, но если ценишь деньги, приходилось бросить на него лишний взгляд, ведь у обычного человека отродясь не водилось столько богатств.
Богачи тоже бывают разными: те, кто жалеет денег, лишь копят их, превращаясь в скряг, а те, кто не скупится, охотно меняют золото на всевозможные дорогие диковинки лишь ради собственной радости. Последние, как правило, куда богаче первых.
Заметив приближающегося гостя, Цзяньсянь встал, обошел Ли Байхэ сзади и замер у него за спиной, наблюдая за ними. Разумеется, те не могли его видеть, поскольку Цзяньсянь по-прежнему кутался в плащ.
Эта накидка сохраняла свойства до тех пор, пока её не снимали. Ему было лень туда-сюда возиться со сменой одежды, так что до тех пор, пока он не собирался надолго покидать это место, нужды сбрасывать плащ не было.
Правящий император подошел к столу, бросил взгляд на доску, невольно усмехнулся и опустился на стул:
— Ты всё ещё балуешься этим? А я-то думал, что бывший правитель прошлой династии увлечен чем-то более глубоким и непостижимым. Кто бы знал, что теперь тебе по душе детские забавы?
— Мне всегда нравились простые вещи. Мозги не напрягают, хлопот минимум, а сломаешь — не жалко. Ваше Величество пожаловали сюда, чтобы обсудить со мной вопрос о слуге? — Ли Байхэ окинул Правящего императора взглядом и по-прежнему сидел на своем месте.
Усевшись напротив, Правящий император с улыбкой произнес:
— До чего же ты смел. Зная, что перед тобой император, ты даже не встанешь, чтобы поприветствовать меня? Какое преступление ты совершаешь, сидя на месте?
Ли Байхэ поднялся и для вида совершил поверхностный поклон:
— Прошу Вашего Величества простить грешника. Я слишком долго жил отшельником в глуши, растерял все эти громоздкие мирские приличия и позабыл их напрочь.
— Прощаю твою вину, встань и садись, — махнул рукой Правящий император, выказывая полное равнодушие.
Ли Байхэ без лишних раздумий рухнул обратно на стул. В обычное время он терпеть не мог делать резких движений, а тут, стоило кому-то появиться, пришлось кланяться во все стороны, так что он смертельно устал и едва не упустил контроль над выражением лица.
http://bllate.org/book/30575/3727631
Готово:
