Глава вторая. Храм
Каждый раз, когда Лянь Дань вспоминал взгляд того самого монаха, его бросало в дрожь. В ту ночь, пока старая госпожа Чэнь спала, он тайком сбежал в родительский дом, умоляя их спасти его. Но его отцу и матери было не до него, они вовсю занимались свадьбой своего любимого младшего сына.
Лянь Дань рассказал родителям о монахе, но отец ударил его, до жути разозлившись на него за осквернение богов и слуг божьих. Мама лишь тяжело вздохнула и посетовала, что замужний гэр — всё равно что пролитая вода. Теперь он член семьи Чэнь, как госпожа Чэнь скажет, так и будет.
嫁出去的女儿泼出去的水 (Jià chūqù de nǚ'ér pō chūqù de shuǐ) — выданная замуж дочь что пролитая вода: она больше не часть своей семьи, и родные за неё не отвечают.
Лянь Дань, рыдая, покинул дом, а матушка шла следом, утирая слёзы и всё приговаривая:
— Ты не держи зла на нас... Слушайся свекровь. Когда родишь ей внука, жизнь наладится.
Где-то на задворках сознания юноша чувствовал, что мама ему верила, но всё равно велела терпеть... Лянь Даню больше не к кому было обратиться... некого было просить о помощи, всё, что ему оставалось, — молча, рыдая, вернуться в дом семьи Чэнь.
Он незаметно пробрался внутрь, снял одежду и лёг на холодную постель. Тихо взяв со стола поминальную табличку своего покойного мужа и, как того требовала свекровь, прижал её к груди.
Госпожа Чэнь строго-настрого запретила ему запирать дверь. Посреди ночи она могла зайти к нему в комнату и проверить, обнимал ли он табличку. А если она вдруг заметит, что невеста ослушалась, то старуха разгневается и заставит его стоять на коленях всю ночь.
Прожив в семье Чэнь полтора года, он привык. Когда его обижали, юноша ночами обнимал поминальную табличку и тихо плакал. За год до свадьбы возраст старой госпожи Чэнь дал о себе знать, и она почти не работала. Каждый день она с завистью смотрела на молодую невестку. И каждый раз при виде Лянь Даня она вспоминала о пяти лянах серебра и впадала в ярость, жестоко избивая юношу.
Каждый день его начинался и заканчивался с руганью и пощёчинами. Почти каждую ночь он, рыдая, обнимал поминальную табличку, моля спасти его и защитить. Со временем он настолько привык к табличке, что стал воспринимать её как своего мужа, свою единственную опору в этом жестоком мире.
Ночью слёзы падали на холодную табличку... которая словно впитывала в себя тепло его тела. Сжавшись в комок, юноша прижался щекой к дереву и, засыпая, ему показалось, будто рядом с ним лежал живой человек, согревая его своим теплом.
Накануне похода в храм старая госпожа Чэнь достала драгоценный портрет своего сына и показала его невестке.
— Смотри внимательно. Это мой сын Ханьвэнь. Он был чистоплотным учёным. Дома всегда носил только белые длинные одеяния. Высокий, худой, скромный и утончённый. Смотри, как бы не перепутала, когда встретишь!
Подавляя страх, Лянь Дань послушно закивал.
Той ночью он почти не спал. Едва рассвело, юноша уже поднялся с кровати и пошёл готовить. После завтрака старая госпожа Чэнь надела верхнюю одежду, велела Лянь Даню взять собранные с вечера вещи и поволокла его на выход.
Старушка Чэнь была мощной и большой женщиной, но из-за лотосовых ног она еле-еле ковыляла по дороге. Так что до ворот храма они добрались только спустя час.
缠足 (chánzú) — «бинтование ног» — это древнекитайский обычай насильственной деформации женской стопы, который практиковался около тысячи лет (с X века до начала XX века). Цель — сделать ногу крошечной, «лотосовой» (约三寸 — около 10 см), что считалось пиком женской красоты, эротизма и признаком благородного происхождения.
Едва они ступили на территорию храма, госпожа Чэнь тут же повернулась к нему.
— Будь послушным, — наставляла она его. — Старайся изо всех сил, будь внимателен и не сиди сложа руки. Делай всё, что тебе говорят монахи. Если я узнаю, что ты ослушался, я забью тебя до смерти!
Лянь Дань болезненно побледнел и, сдерживая слёзы, кивнул.
Старая госпожа огляделась и, убедившись, что никого нет рядом, понизила голос.
— Ты прочитал книжонку, которую я тебе вчера дала?
Лянь Дань тут же вспомнил шокирующие рисунки с утопающими в страсти переплетёнными телами и случайно припомнил старого монаха и молодую девушку... и ему поплохело.
Подавив тошноту, он кивнул.
Старая госпожа всегда презирала свою слабую невестку. Посмотрев на него, она резко ущипнула его за руку, и юноша вскрикнул от боли.
— Мой сын умер совсем молодым, — мясистое лицо исказилось в жестокой гримасе. — Он не познал все прелести взрослой жизни. Когда он придёт к тебе ночью, прояви инициативу и как следует обслужи его!
Лянь Дань пошатнулся от страха, но всё равно послушно кивнул.
— Да... да... хорошо...
И только тогда женщина опустила его руку и вытерла слёзы.
— Мой бедный сын... — с болью прошептала она, но тут же, взяв себя в руки, с ненавистью уставилась на свою невестку, стиснув зубы. — Если ты не забеременеешь, я задушу тебя и положу тебя рядом с моим сыном!
Лянь Дань сжался и поник.
Старуха не обратила внимания и отвела побледневшего юношу в храм, где их уже ждали. Женщина немного поговорила с настоятелем и, пожертвовав немного денег, ушла.
Прижимая к груди свои вещи, юноша с тревогой последовал за молодым монахом на задний двор храма, с ужасом узнавая тот самый двор, куда он однажды случайно забрёл.
Сердце болезненно сжалось.
Молодой монах, на вид не старше восемнадцати лет, привёл его в комнату, где уже сидели женщина и гэр, обернувшиеся при виде него. Сегодня был пятнадцатый день лунного месяца. Раз в квартал, на три дня, Горный храм открывал свои ворота для жителей окрестных деревень. Те, кто искренне молился о ребёнке и жертвовал храму на благовония, могли переночевать в святой обители.
Среди них Лянь Дань узнал Тан Хуа — гэра из деревни Каошань, который женился всего полгода назад, а родители мужа уже запихнули его в храм. Женщину рядом с ним он совсем не знал... но её лицо он никогда не забудет. Алая родинка в уголке рта отпечаталась в его памяти на веки вечные... Это та самая девушка... нет, уже женщина, которую он застал за непристойностями со старым монахом.
Увидев Лянь Даня, Тан Хуа поднялся и, тепло улыбнувшись, взял его за руку, усадив на циновку.
Циновка (席子xízi) — это плетёный ковёр или подстилка из соломы, камыша, тростника или бамбука
— Лянь Дань, это сестрица Цинъюй из соседней деревни. В прошлом году она уже молилась в этом храме и забеременела! А в начале года родила крепкого и здорового сына. И теперь пришла помолиться в храм о дочери.
Женщина поджала губы и с завистью посмотрела на Лянь Даня.
— Худой как щепка... но мордашка симпатичная. Что ты здесь забыла? — презрительно бросила она.
Увидев растерявшихся гэров, Цинъюй холодно усмехнулась, оглядев их с ног до головы с пылкой ненавистью и завистью. Прикрыв глаза, женщина отвернулась, проигнорировав их.
Тан Хуа усадил Лянь Даня рядом и предвкушающе посмотрел на него.
— Мой муж сказал, что поездка в храм — пустая трата денег. Но свекровь настояла и сказала: чем раньше я рожу, тем лучше, пока она ещё в добром здравии и сможет присмотреть за малышом. Я подумал и решил, что свекровь права, и вот я здесь, — гэр слегка покраснел и, прикрыв лицо рукой, смущённо добавил. — Я хочу сына. Если я рожу наследника, свекровь и муж обрадуются и не будут обижать меня.
Немного подумав, он повернулся к Лянь Даню.
— А ты кого хочешь?
Лянь Дань тревожно посмотрел на дверь, а потом перевёл взгляд на окно.
— Я... я хочу домой, — дрожащими губами прошептал он.
Тан Хуа посмотрел на него и мягко обнял.
— Я слышал, что госпожа Чэнь ни во что тебя не ставит... — с жалостью проговорил он. — А ты ведь младше меня на два года.
Оказавшись в чужих объятиях, Лянь Дань побледнел и едва не прокусил губы от нарастающего отчаяния.
К полудню молодой монах принёс им вегетарианскую еду и после трапезы по очереди отвёл в приготовленные специально для них комнаты.
Храм был небольшим, с двумя внутренними дворами. Перед главными воротами благоухала старая акация. За воротами стояли Зал Небесных Царей, рядом с ним примостился Зал Великого Героя, колокольня и барабанная башня. А за ними простирался внутренний двор с древней сосной.
Зал Великого Героя — главный зал любого буддийского храма в Китае, где поклоняются Будде.
Во дворе расцветали небольшие огороды, а по обеим сторонам тянулись ряды комнат. Монахи обычно жили с западной стороны. В восточной части храма в основном останавливались миряне или постящиеся. Чаще всего восточные комнаты пустовали, лишь иногда здесь ночевали странствующие монахи или деревенские жители, приходившие молиться о детях.
Цинъюй и Тан Хуа разместили в двух соседних комнатах. Лянь Даня же молодой монах отвёл в более дальнюю комнату, выходившую прямо на главные ворота. Если открыть комнату, то весь двор был как на ладони.
Наблюдавший за уходящим всё дальше и дальше Лянь Данем Тан Хуа крикнул:
— Разве он не может жить рядом с нами?
Молодой монах скривил губы.
— Соседние комнаты не убраны. В них никто не живёт.
Тан Хуа кивнул и посмотрел на Лянь Даня.
— Хорошо. Если тебе будет страшно ночью — мои двери всегда открыты.
Цинъюй холодно усмехнулась и, бросив на них насмешливый взгляд, ушла к себе.
Молодой монах провёл юношу в комнату.
— Сегодня никуда не выходи, — прищурившись, велел он. — Посвети день медитациям и чтению сутр.
Вечер плавно вступал в свои права, и молодой монах принёс ему вегетарианский ужин. Лянь Дань не хотел есть, но всё равно заставил себя проглотить каждый кусочек. Поев, он продолжил читать сутры до полной темноты.
Юноша не смел расслабляться, держа ухо востро. Монахи в храме внушали страх, но священные Будды в зале Махавиры пылали величием, от которого кровь стыла в жилах.
«Священные Будды в Зале Махавиры» (大雄宝殿 — Dàxióng Bǎodiàn) — это главный буддийский зал в храме, где установлены статуи Будды и других священных фигур.
Пятнадцатая ночь месяца. Яркая луна озарила небеса. Холодный лунный свет тонкой вуалью объял маленький двор. Молодой монах вместе с другими крепкими монахами средних лет занесли в комнату Лянь Даня деревянную ванну и велели ему помыться.
Юноша не хотел раздеваться и уж тем более мыться в незнакомом месте.
Монах криво усмехнулся.
— Это для твоего же блага. Не капризничай.
— Я помоюсь... помоюсь, — испугавшись его взгляда, поспешно пролепетал он.
Молодой монах громко рассмеялся и, обняв старшего монаха за плечо, ушёл. Перед тем, как дверь закрылась, Лянь Дань увидел, как тот обернулся, а затем, наклонившись к уху второго, что-то прошептал.
Юноша смутно услышал ужасающие слова:
— Босс сказал... нежно мясо... нужно смаковать... медленно...
Лянь Дань не понял, о чём они, но от бешено бьющегося сердца ему поплохело. Посмотрев им вслед, юноша немного поколебался, но всё же не осмелился воспротивиться словам монаха. Быстро сняв одежду, он залез в ванную и быстренько помылся. Выскочив из воды, парень натянул чистую одежду, грубо вытер волосы и забился под одеяло.
Ночь окутала маленький храм, оглушаемая приглушёнными голосами паломников, смешанными с ароматом горящих благовоний. Вскоре храм погрузился в тишину. Лишь изредка ночную тишь тревожили крики неизвестных зверей с горного склона, да звон игравших с ветром колокольчиков на карнизах. А иногда по коридору проходили шаги, и их тени тянулись по бумажным окнам.
В одной из дальних комнат мерцал свет свечи... Лянь Дань присмотрелся и понял, что это комната Тан Хуа. Лёжа под одеялом, юноша не отрывал взгляда от успокаивающего слабого огонька. Но вскоре и тот погас.
Значит... Тан Хуа уснул.
В клубящейся тьме Лянь Дань ворочался, подскакивая от любого шороха за дверью, настороженно смотря в сторону входа. Когда глубокая ночь вступила в свои права, а тишина окутала храм, Лянь Дань вдруг услышал до ужаса странный звук.
Словно кто-то задыхался и хрипел, как собака, которой сдавили горло. В следующий момент глухой удар, словно тяжёлое тело рухнуло на землю, напугал юношу.
А потом всё стихло.
Он не знал, сколько времени прошло, но внезапно в конце коридора раздалась серия приглушённых ругательств и знакомый женский голос.
Кроме Цинъюй сегодня в храме не ночевало ни одной девушки.
Лянь Дань прислушался и в тиши ночной расслышал низкое рычание мужчины... рычание Юаньцзина. Монах грубо выругался, а затем ночь пронзили мерзкие удары кулаков об плоть, и крики женщины замолкли.
Старый монах сплюнул и, с грохотом захлопнув двери, напевая себе под нос, направился в сторону его комнаты.
Шаги становились всё ближе и ближе, и внезапно хриплый голос мужчины замолчал.
Дрожа от страха, Лянь Дань сжался под одеялом, с ужасом смотря на тень лысой головы за окном.
С громким скрипом дверь распахнулась. Холодный белый туман просочился в щель и плавно растёкся по комнате, и Лянь Дань неосознанно вдохнул его вместе с воздухом. Дверь ударилась о стену, оголяя полную луну, повисшую в небе. В бледном свете луна высветила ухмылку толстого монаха, обнажившего жёлтые зубы.
Мужчина засунул бумажный пакет в руки и потёр руки.
— Красавица... твой «муж» овладел мной. Сегодня он пришёл, чтобы консумировать брак!
Глаза Лянь Даня расширились от страха, и он в ужасе зажал рот рукой, не в силах оторвать взгляда от старого монаха. Но Юаньцзин подумал, что тот просто испугался и застыл от ужаса.
Он уже собирался войти... но понял, что не может сдвинуться с места.
Только тогда он осознал... Лянь Дань смотрел не на него.
А на то, что скрывалось за ним.
Монах медленно поднял взгляд и увидел бледную, иссохшую, как кость, руку. Не успел он и глазом моргнуть, как два пальца с лёгкостью вонзились ему в глазницы. Алая кровь, смешанная с непонятной жидкостью, брызнула в обители храма. Из горла монаха вырвался короткий, нечеловеческий крик. Пальцы резко вышли из глазниц, и крепкое тело повалилось наземь, как обвалившаяся стена.
Лицо Лянь Даня побледнело, как полотно, и юноша оцепенел от ужаса. И внезапно на пороге появилась бледная фигура... залитый кровью белый халат оттенял длинные чёрные волосы, спадающие на плечи беспорядочными прядями. Опустив голову, фигура посмотрела на свои испачканные руки и с отвращением вытерла их о одежду монаха.
И вдруг незнакомец заметил, что в комнате он не один. Медленно подняв голову, он посмотрел на сияющего в лунном свете рыдавшего Лянь Даня, едва не потерявшего сознание от страха.
На юношу выпученными глазами смотрело странное существо с оголённым черепом, покрытым тонким слоем белой кожи. Снаружи подул ночной ветерок, наполняя комнату запахом крови и гнили, смешанной со странными сладкими нотками.
Порог его комнаты переступил не человек.
Призрак.
В голове Лянь Даня прозвучали слова свекрови:
«Он был чистоплотным учёным. Дома всегда носил только белые длинные одеяния. Высокий, худой...»
Его «муж» и правда пришёл!
Кристально чистые слёзы плавно стекали по побледневшему лицу. Губы юноши задрожали, но голос совершенно не слушался.
Лянь Дань лишь беззвучно прошептал:
— Муж…
Примечание переводчика:
Тан Хуа - молодой гэр из деревни Каошань.
唐花 (Táng Huā) — Цветок династии Тан
Общий смысл:
«Цветок династии Тан» — образ, соединяющий аристократический блеск великой эпохи с хрупкостью и скоротечностью цветения. Имя звучит поэтично, но с оттенком грусти: как цветок, он распускается, чтобы скоро увянуть в тени чужих ожиданий. Возможно, намек на то, что его красота и юность — всего лишь товар в глазах семьи, которую он вынужден услаждать.
Первое появление: вторая глава.
Цинъюй - обманутая женщина, которая после визита в храм...забеременела, но не совсем от мужа.
晴雨 (Qíngyǔ) — Солнце и Дождь
Общий смысл:
Имя, в котором смешались свет и влага. Как солнечный дождь — редкий, неуловимый, оставляющий после себя свежесть, но не обещающий тепла. Так и она: то сияет улыбкой, то холодна, как капли на стекле.
«Когда солнце плачет» — имя, рождающее грусть и нежность одновременно.
Первое упоминание: первая глава.
Первое появление: вторая глава.
缠足 (chánzú) — бинтование ног — один из самых известных и противоречивых обычаев старого Китая. Девочкам примерно с 4–8 лет туго перебинтовывали стопы, подгибая пальцы под подошву и постепенно ломая кости, чтобы нога не росла. Идеалом считались так называемые «золотые лотосы» длиной около 7–10 сантиметров.
Маленькая стопа считалась символом красоты, благородства и высокого происхождения. Девушки с «лотосовыми ножками» чаще получали выгодные браки, однако за внешней изящностью скрывались годы боли, деформация костей и трудности при ходьбе.
Из-за характерной покачивающейся походки женщины с бинтованными ногами казались окружающим особенно утончёнными и хрупкими. Обычай просуществовал почти тысячу лет и окончательно исчез только в начале XX века после государственных запретов и общественных реформ.
Иными словами 缠足 — это варварская процедура перелома и фиксации детской стопы в искалеченное состояние ради мнимой «красоты», на годы лишавшая женщину свободы движения и здоровья.
http://bllate.org/book/17844/1707081
