***
Глава 36. Поле битвы — экзамен
Какими бы ни были страсти за стенами экзаменационного двора, стоило соискателю переступить порог своей кельи, как мир для него переставал существовать. В тесном нумере не было ничего, кроме грубого деревянного стола, колченогого табурета да соломенной циновки в углу, предназначенной для короткого отдыха. Чжао Баочжу опустил свои вещи на пол и, окинув взглядом это убогое пристанище, невольно нахмурился.
Обстановка была, мягко говоря, спартанской.
Сам он, привыкший к тяготам и обладавший, как говорят, «толстой кожей», мог бы и не заметить неудобств, но мысль о Е Цзинхуа не давала покоя. Сможет ли изнеженный молодой господин вынести подобное затворничество? Баочжу подошел к столу и принялся выкладывать из узла письменные принадлежности, а в голове всё крутилось странное сомнение. Там, у ворот, молодой господин выглядел так, будто и не подозревал о его намерении сдавать экзамен. Но если Е Цзинхуа и был поражен, то в его взгляде читалось нечто иное, более глубокое, чем простое удивление...
Раздумья Баочжу прервал гонг — началось распределение экзаменационных листов. Надзиратели один за другим обходили кельи, раздавая заветные свитки. Стоило Баочжу получить свой экземпляр и пробежать глазами первый вопрос по политике, как все посторонние мысли мгновенно вылетели из головы.
На бумаге уверенным, властным почерком была выведена цитата: «Как безбрежно величие его! Народ даже не находит слов, чтобы воспеть его. Как возвышенны его свершения!»
А чуть ниже следовала вторая тема, состоявшая всего из четырех знаков: «Расточительство ширится повсеместно».
По спине Чжао Баочжу пробежал ледяной пот. Эти два вопроса... сущий яд!
Первая фраза, взятая из «Лунь Юй», воспевала мудрость легендарных правителей древности — Яо и Шуня. Сама по себе эта тема на императорских экзаменах была бы проста: достаточно перечислить мудрые указы нынешнего государя, приправить их цитатами из канонов и составить изящное, полное лести славословие.
Но соседство со второй темой — о «ширящемся расточительстве» — в корне меняло дело. Речь шла о наболевшем: раздутых штатах чиновников, непомерных расходах на армию и пустеющей казне. Если в первом сочинении ты до небес превозносишь мудрость императора, а во втором принимаешься препарировать язвы государственного управления, то всё твоё красноречие будет выглядеть лицемерным заискиванием.
А если заявить, что расточительство — это наследие прошлых лет, к которому нынешний государь не имеет отношения? Тогда это прозвучит как хула на отца при похвале сыну, что в корне противоречит сыновней почтительности.
Баочжу сжимал края бумаги так сильно, что на рисовой бумаге остались заломы. Ему отчаянно хотелось узнать имя того сановника, что составил эти каверзные вопросы. Если судьба когда-нибудь сведет их, он непременно «поприветствует» почтенного старца со всем пристрастием!
Похоже, не он один счел задачи невыполнимыми. Из соседних келий доносились тяжелые вздохи — один, другой, — в которых слышалась такая безнадега, будто в горах плакали обезьяны.
Видя, что трудно всем, Баочжу немного успокоился.
К счастью, Е Цзинхуа во время их занятий не только толковал «Четверокнижие» и «Пятиканоние», но и часто касался дел насущных, мимоходом упоминая о характере нынешнего императора. Благодаря этим урокам Баочжу не чувствовал себя окончательно загнанным в тупик.
Он сделал несколько глубоких вдохов и принялся растирать тушь. По келье разлился аромат гуйсуновой туши — точно такой же, какой всегда стоял в кабинете Е Цзинхуа. Сердце Баочжу умиротворилось, мысли обрели ясность. Помедлив мгновение, он занес кисть и вывел первую черту.
***
Прошло несколько часов.
Работа над сочинением для столичного экзамена требовала предельной сосредоточенности. Баочжу писал, выверяя каждое слово, не позволяя себе даже глотка воды. Когда черновик был наконец закончен, он с облегчением выпрямился и обнаружил, что небо за стенами кельи уже подернулось сумерками.
«Неужели уже так поздно?..»
Баочжу зажег выданную надзирателями красную свечу. Когда тусклый желтоватый свет озарил тесную каморку, он внезапно почувствовал, как сильно проголодался.
Живот отозвался требовательным урчанием. Баочжу открыл припасенный короб с едой, и оттуда мгновенно вырвался тонкий, дразнящий аромат. В верхнем отделении ровными рядами лежали пирожные «Восемь сокровищ» и тонкие лепешки с грецким орехом и кунжутом — всё то, что лучше всего восстанавливает силы и питает кровь.
Знакомый запах заполнил келью, и у Баочжу защипало в глазах. Сам он взял с собой лишь десяток грубых лепешек из желтой муки — жестких, безвкусных и тяжелых для желудка. Их хватило бы лишь на то, чтобы не упасть в обморок за эти девять дней... Если бы не молодой господин, разве довелось бы ему вкушать такие яства?
Баочжу взял белоснежное пирожное и откусил кусочек. На языке разлился нежный сливочный вкус. «Такую вкусноту нельзя портить слезами», — подумал он, силой загоняя влагу обратно. Милость Е Цзинхуа была глубока, как океан. Он обязан приложить все силы, использовать всё, чему научился, и добиться успеха, чтобы не обмануть ожиданий молодого господина!
Приняв это решение, Баочжу утер глаза рукавом и, доедая кунжутную лепешку, вновь склонился над бумагой, принимаясь за чистовую отделку текста.
***
Девять дней — срок и долгий, и короткий одновременно. В день, когда ворота экзаменационного двора должны были наконец распахнуться, Дэн Юнь, Фан Цинь и остальные еще на рассвете прибыли к храму Конфуция. Площадь перед воротами была забита слугами и родственниками, которые, вытянув шеи, с замиранием сердца ждали своих господ. Кое-кто даже привез с собой лекарей и припас отборный женьшень, опасаясь, что истощенные девятидневным бдением соискатели лишатся чувств, едва выйдут на волю.
Дэн Юнь с товарищами не сводили глаз с тяжелых створов. Когда ворота наконец открылись и наружу потянулись люди, сердце у них сжалось. Экзаменующиеся выходили с серыми, безжизненными лицами, волоча ноги подобно живым мертвецам. Один из них, едва завидев родителей, тут же рухнул в обморок. Дэн Юнь, не находя места от беспокойства, метался взглядом по толпе.
— Ох, да где же он... Неужели сознание внутри потерял?
Фан Цинь нахмурился и тут же одернул его:
— Что ты мелешь? Не кликай беду. И чего ты всполошился? Баочжу заходил одним из последних, значит, и выйдет не в первых рядах.
Дэн Юнь, обливаясь потом от волнения, вскинул брови:
— Как мне не волноваться?! Посмотри на них — краше в гроб кладут. Если ему там станет худо, кто увидит? Кельи-то заперты!
Пока они ждали, мимо них на носилках пронесли уже троих. Лица несчастных были такими бледными, будто они скончались еще три дня назад.
Фан Цинь, раздосадованный причитаниями друга, вспылил:
— Глупец! Надзиратели обходят ряды и стучат в каждую дверь по расписанию. Если бы что случилось, его бы давно вынесли.
Пока они едва не дошли до ссоры, Фан Ли, который всё это время молча следил за толпой, вдруг произнес:
— Выходит!
Дэн Юнь и Фан Цинь разом замолчали и обернулись. В хвосте процессии, понурив голову, медленно брела серая фигура. Это был Чжао Баочжу.
— Баочжу!
Дэн Юнь закричал первым, и все трое, расталкивая толпу, бросились навстречу.
За эти девять дней Баочжу отдал все силы без остатка. Усталость навалилась на него свинцовым грузом, каждый шаг казался прогулкой по зыбким облакам. Внезапно до него донесся знакомый голос. Подняв голову, он увидел перед собой троих друзей и искренне изумился:
— Дэн Юнь... брат Цинь, брат Ли... Вы все здесь.
Голос Баочжу звучал слабо, но выглядел он на удивление неплохо и даже сумел выдавить слабую улыбку.
Дэн Юнь облегченно выдохнул, но тут же притворно рассердился:
— Ты чего так плетешься?! Мы тут извелись все, люди давно вышли, а ты в самом хвосте копаешься.
Баочжу виновато улыбнулся. Он и впрямь не спешил. За девять дней и ночей от запертых в кельях книжников стало так разить, что он просто не захотел толкаться в этой зловонной толпе и решил переждать, пока основная масса схлынет.
Фан Цинь зыркнул на Дэн Юня:
— Да замолчи ты, нашел время отчитывать. — Он знаком велел Фан Ли забрать у Баочжу вещи и спросил: — Ну как, Баочжу? Как вопросы? Справился?
Стоило узлу соскользнуть с плеча, как Баочжу почувствовал небывалую легкость.
— Политическое сочинение было каверзным, но я сделал всё, что мог. А вот последняя пятисловная поэма на заданную рифму... ох и намучился я с ней. Вышло неважно.
Баочжу знал, что талантом к стихам не блещет, а уж писать по строгим правилам рифмовки для него и вовсе было пыткой. В последний день он изгрыз два кончика кисти, прежде чем выдавил из себя хоть что-то путное. Оставалось лишь надеяться, что удачные рассуждения в первой части перекроют скудость его поэзии.
Фан Цинь на мгновение нахмурился, но тут же ободряюще улыбнулся:
— Ничего, ничего. Я слышал, как другие выходили — все в голос воют, что трудно было. Значит, не ты один такой.
Баочжу кивнул. Свитки сданы, и теперь терзаться было бессмысленно.
Дэн Юнь, слушая их разговор, вдруг вспомнил, что Баочжу — ученый-цзюйжэнь... и, возможно, скоро станет настоящим чиновником-цзиньши. Он как-то сразу притих и искоса взглянул на друга:
— Послушай... нам теперь, выходит, нужно звать тебя «господин цзюйжэнь Чжао»?
Баочжу заметил, как замялся Дэн Юнь, и не выдержал — прыснул со смеху:
— О как! Ну давай, скажи разок, я послушаю. Раз уж я на столичный экзамен сходил, то «цзюйжэнь» — это мелко. Зови меня сразу «Чжао-лаое»!
Дэн Юнь, видя, что тот над ним подтрунивает, вскинул брови и сделал вид, что хочет его ущипнуть:
— Ах ты! Смотрите на него, совсем заважничал!
Фан Цинь поспешно встал между ними:
— Перестань, он и так еле на ногах стоит, а ты лезешь с дуростями.
Дэн Юнь и сам понимал, что это лишь шутка, и нехотя опустил руки. Баочжу с улыбкой смотрел на них, но вдруг спохватился и огляделся по сторонам:
— А где молодой господин?
Не увидев Е Цзинхуа, он снова повернулся к друзьям:
— Он уже ждет в экипаже?
Фан Цинь ответил:
— Молодого господина прямо у ворот перехватили люди из дворца. Так что давай, поскорее возвращаемся в поместье, тебе нужно отмыться и выспаться.
— Из дворца? — Баочжу опешил. В душе шевельнулось разочарование. Он так и не разобрался в той путанице, что случилась перед входом, и надеялся расспросить Е Цзинхуа. К тому же... за целых девять дней он ни разу его не видел и не знал, всё ли у него в порядке.
Баочжу поджал губы, подавляя мимолетную горечь, и снова посмотрел на троицу. На сердце стало теплее.
— Значит, вы пришли специально за мной?
При этих словах Дэн Юнь вдруг покраснел и, тихо фыркнув, отвернулся. Фан Ли тоже смутился. Лишь Фан Цинь усмехнулся и поддразнил:
— Разумеется, мы пришли встречать «господина Чжао». Прошу в карету, ваше степенство!
Баочжу только что сам шутил, но когда Фан Цинь всерьез назвал его «лаое», он тут же смутился и густо покраснел. Друзья, видя его замешательство, дружно рассмеялись и окружили его, провожая к маньчжурской повозке.
Уже в пути Дэн Юнь продолжал подшучивать:
— Глядите-ка, сам просил звать его господином, а стоило разок сказать — и уже в краску впал. А что будет, когда ты станешь большим сановником и мы будем бить тебе челом при встрече? Как тогда запоешь?
Баочжу возмущенно на него посмотрел:
— Опять ты за своё? Когда чиновник Цао приходит, я что-то не видел, чтобы ты лбом пол расшибал!
Дэн Юнь хихикнул. По правде говоря, в столице слуга знатного дома ценился выше мелкого чиновника. В их поместье жил сам канцлер, и даже им, потомственным слугам, не всегда приходилось преклонять колени перед гостями, не говоря уже о прочих. Но Дэн Юнь искренне привязался к Баочжу, а узнав о его ученом звании, невольно проникся к нему уважением.
Когда они миновали ворота поместья Е и вошли во двор, друзья вдруг выстроились в ряд и отвесили Баочжу церемонный поклон:
— Просим господина Чжао простить нас за прежнюю непочтительность.
Баочжу остолбенел и бросился их поднимать:
— Да что вы творите! — Он тянул их за рукава одного за другим. — Когда это вы были со мной непочтительны? Это я вам всем обязан, прекратите немедленно!
Друзья не стали упорствовать и выпрямились. Дэн Юнь посмотрел на него с лукавой усмешкой:
— И как только у тебя терпения хватало возиться с нами, выполняя черную работу для слуг? Раз у тебя есть звание, чего ж ты молчал? Знай мы раньше, ни за что бы не заставили тебя спину гнуть.
Баочжу улыбнулся:
— Да какая там спина, я и не делал-то почти ничего.
Тут он помедлил и с сомнением спросил:
— Я сначала молчал, потому что потерял мэйпё — именную грамоту, — боялся, что вы не поверите... Но ведь несколько дней назад она нашлась на ярмарке. Разве молодой господин вам не говорил?— Я сначала молчал, потому что потерял мэйпё — именную грамоту, — боялся, что вы не поверите... Но ведь несколько дней назад она нашлась на ярмарке. Разве молодой господин вам не говорил?
Дэн Юнь тоже растерялся:
— Молодой господин? Нет, он ничего такого не говорил.
Баочжу нахмурился. Странно. Е Цзинхуа читал его письмо, у него не было причин скрывать это от Дэн Юня и остальных.
В этот момент Фан Ли, который до того молчал, словно что-то вспомнив, произнес:
— Управляющий Ли... Сразу после того, как вы вошли в экзаменационный двор, он уехал в главное поместье семьи.
Баочжу замер. «Управляющий Ли?» В голове мелькнула какая-то догадка, он попытался ухватить её, но от многодневного недосыпа в висках застучала острая боль.
Фан Цинь, заметив, как он побледнел, скомандовал:
— Всё, хватит разговоров. Ведите его мыться, и пусть спит. А все дела — завтра.
http://bllate.org/book/16988/1588533
Готово:
