Глава 37. Проверка работ
Девять дней и ночей столичных экзаменов вымотали Чжао Баочжу до предела. Вернувшись в резиденцию Е, он первым делом смыл с себя дорожную пыль и копоть, облачился в чистую домашнюю одежду и, едва коснувшись головой подушки, провалился в беспамятство.
Он проспал целые сутки. Обитатели дома, видя его крайнее истощение, не смели тревожить его покой. Лишь к вечеру следующего дня Фан Цинь, рассудив, что столь долгий сон может пойти во вред, разбудил юношу. Он уговорил его съесть немного легкой пищи и влил в него огромную чашу крепкого отвара из женьшеня и красных зизифусов, после чего позволил снова лечь.
Баочжу пребывал в тумане. Он даже не понял, что именно проглотил: полузакрыв глаза, он послушно выпил поднесенное лекарство и, едва голова его коснулась опоры, снова уснул.
Фан Цинь на цыпочках вышел из комнаты и сокрушенно покачал головой, глядя на Дэн Юня:
— Эти экзамены — сущая пытка. Видать, половину души он там, в келье, оставил.
Обычно Баочжу ел с таким аппетитом, что любо-дорого было смотреть — прямо как маленький поросенок. Видя же его сейчас — бледного, осунувшегося, не чувствующего вкуса еды, — Фан Цинь невольно вздыхал. Древняя мудрость гласит: «Море знаний бескрайне, лишь тяжкий труд — твой челн». Только сегодня он воочию осознал, сколь горька эта истина, и проникся к Баочжу искренним уважением.
Дэн Юнь тоже выглядел подавленным.
— Когда он только появился у наших ворот, я принял его за бродяжку... Страшно представить, сколько лишений он претерпел на пути в столицу. — Он криво усмехнулся, и в его взгляде промелькнуло раскаяние.
Фан Цинь похлопал его по плечу, утешая:
— Не бери в голову. Мы все тогда ошиблись, но, к счастью, не натворили бед. У Баочжу доброе сердце, он не станет держать на тебя зла.
Дэн Юнь кивнул, но тут же снова нахмурился:
— Подумать только, через что он прошел. А если вдруг не сдаст...
— Что за вздор ты несешь? — тут же оборвал его Фан Цинь. — Не смей навлекать беду такими речами. — Он покосился на дверь, убедился, что Баочжу спит крепко, и продолжил: — Ты что, совсем голову потерял? Даже если не сдаст в этот раз, попробует через три года. Неужто думаешь, что молодой господин откажет ему в поддержке?
Дэн Юнь просиял:
— И то верно.
Фан Цинь усмехнулся:
— Сказал бы я, что ты чурбан неотесанный, да ты еще и загордишься! — Он вздохнул и добавил уже тише: — Молодой господин, верно, тоже измотан. Интересно, как он там, в императорском дворце?
Дэн Юнь на мгновение задумался, вспомнив о Е Цзинхуа.
— Во дворце за ним присмотрит наложница Чэнь. Она не даст ему перетрудиться. Небось, сейчас тоже спит без задних ног.
Милость императора к Е Цзинхуа была столь велика, что вызывала зависть даже у титулованной знати. В те годы, когда Е Цзинхуа был соучеником Пятого принца, император Юаньчжи, сочувствуя юноше, которому приходилось вставать до рассвета, чтобы успеть во дворец, специально пожаловал ему усадьбу у самой дворцовой стены. Очевидно, и сейчас Е Цзинхуа отдыхал именно там под присмотром слуг, присланных наложницей Чэнь.
Поговорив еще немного, слуги разошлись по своим делам.
***
На следующее утро, едва первый луч солнца коснулся век Баочжу, он распахнул глаза и рывком сел в постели. От вчерашней бледности и изнеможения не осталось и следа — он выглядел бодрым и полным сил. Смыв остатки сонливости и хорошенько выспавшись, юноша потянулся так сладко, что едва не замурлыкал.
Когда на душе радостно, и мир кажется прекрасным: Баочжу с нежностью разглядывал молодые почки на ветвях деревьев и находил очаровательной даже старую черепаху, неуклюже перевернувшуюся в садовом пруду.
— Баочжу!
Заметив его сияющее лицо, Дэн Юнь еще издали замахал рукой:
— Проснулся? Скорее иди завтракать!
Баочжу вприпрыжку подбежал к столу, уставленному изысканными яствами. Глаза его загорелись. Не успев даже присесть, он схватил румяный пирожок с чар-сю и отправил его в рот.
Сидевший рядом Фан Ли вскинул бровь и шепнул брату:
— Ожил.
Фан Цинь с улыбкой кивнул:
— Видать, женьшень из Тунчжоу и впрямь чудодейственный.
Баочжу, с набитыми за обе щеки едой, недоуменно поднял голову:
— Что?
Фан Цинь рассмеялся:
— Совсем ничего не помнишь.
— Да он вчера так хотел спать, что родную мать бы не узнал, — поддакнул Дэн Юнь.
Видя, как они подшучивают над ним, Баочжу обиженно надул губы:
— О чем это вы там шепчетесь?
При этом челюсти его работали с быстротой хомяка. Дэн Юнь лишь отмахнулся:
— Ешь давай, горе луковое!
Закончив с завтраком, Баочжу с удовлетворением погладил живот. Хотя в экзаменационной келье у него была корзина с едой, собранная в доме Е, все его мысли были поглощены сочинениями. Он взвешивал каждое слово, не смыкал глаз, пока они не начинали слезиться от напряжения, а потому не мог ни толком поесть, ни спокойно поспать.
Теперь же, когда разум окончательно прояснился, Баочжу вдруг спросил:
— А где молодой господин? Он вернулся?
— Еще нет, — ответил Фан Цинь. — Говорят, все еще сопровождает Его Величество во дворце.
— Вот как... — Баочжу не скрывал разочарования. Похоже, Е Цзинхуа вернется нескоро.
Интересно, что за важные дела у императора, если он вызвал его сразу после экзаменов, не дав толком отдохнуть?
Как только тревога за экзамены отступила, в голове Баочжу снова начали всплывать старые вопросы. Он нахмурился и обратился к Фан Циню:
— Вы вчера говорили, что управляющий Ли уехал в главное поместье?
— Не вчера, а позавчера, — поправил его Фан Цинь, тоже помрачнев. — Да, странное дело. Как только мы отправили вас с молодым господином на экзамены, управляющий Ли исчез. Слугам велели отвечать, что он вернулся в родовое гнездо семьи Е, и больше ни слова.
Дэн Юнь, услышав их разговор, тоже проявил любопытство:
— И впрямь странно. Баочжу, а как все-таки решилось дело с твоей грамотой? Когда ты её нашел? Знал ли об этом молодой господин?
Баочжу нахмурился еще сильнее. События того дня действительно казались подозрительными. Когда он предъявил грамоту перед входом в экзаменационный городок, он ясно видел, как Е Цзинхуа на мгновение замер. Это было мимолетное выражение лица, но оно говорило о том, что молодой господин и понятия не имел о его статусе цзюйжэня. А если вспомнить утреннюю суматоху...
Баочжу был сообразителен от природы, а его былая «глупость» проистекала лишь из недостатка опыта. Теперь же, сопоставив факты, он мгновенно все понял.
Очевидно, с тем письмом, что он просил передать управляющего Ли, что-то случилось.
Лицо юноши стало серьезным. Неужели Ли не доставил письмо? Нет, Е Цзинхуа явно читал его... Или же управляющий изменил содержание? Утаил ту часть, где Баочжу признавался в потере грамоты и в том, что скрыл свое ученое звание?
Чем больше Баочжу думал об этом, тем вероятнее казалась эта догадка. Но зачем управляющему Ли так поступать? Баочжу всегда считал его добрым и заботливым человеком, который души не чаял в Е Цзинхуа и продумывал каждый шаг ради его блага. Он не был похож на того, кто действует опрометчиво.
Если он так поступил, значит, у него была веская причина.
Баочжу не мог разгадать этот ребус. Письмо, скорее всего, уже не найти, управляющий Ли уехал, а Е Цзинхуа во дворце. Оставалось только ждать возвращения молодого господина, чтобы во всем разобраться.
Поняв, что сейчас он ничего не добьется, Баочжу вернулся в свою комнату и принялся собирать вещи.
По чистой случайности он прожил в резиденции Е под видом слуги столько времени, пользуясь кровом и пищей, за которые платил другой. Это и так было великим благодеянием. Теперь, когда весенние экзамены позади, а его истинное имя открылось, оставаться здесь дольше было бы верхом неприличия.
Вещей у него было немного. Он переоделся в ту самую грубую одежду, в которой когда-то пришел в этот дом, завернул в узелок несколько книг и кистей и направился к выходу.
Он решил найти постоялый двор и дождаться там оглашения результатов. Если сдаст — будет ждать назначения на должность, если нет — соберет пожитки и вернется в родную деревню. Жаль только, что не удалось попрощаться с Е Цзинхуа. Впрочем, это поправимо: он будет приходить каждый день и справляться, не вернулся ли молодой господин из дворца.
Тогда они встретятся уже как равные — как ученые мужи. Он пользовался добротой молодого господина, и теперь обязан был все объяснить и вернуть долг до последнего медяка.
Размышляя об этом, Баочжу шел к воротам. Оглянувшись на вывеску «Двор Жуйлай», он почувствовал легкий укол грусти. Кто знает, доведется ли ему еще когда-нибудь пожить в такой роскоши?
Он вздохнул и, обернувшись, едва не столкнулся с Дэн Юнем.
Тот нес свитки с именами слуг для утренней переклички. Увидев Баочжу в его старом тряпье и с узлом за плечами, Дэн Юнь замер как вкопанный.
— Баочжу, ты это куда собрался?
— Я ухожу, — ответил Баочжу. — Не провожай, занимайся своими делами.
Дэн Юнь опешил. Он ошарашенно смотрел, как юноша проходит мимо, и в последний момент успел схватить его за локоть.
— Погоди, погоди! — Глаза Дэн Юня округлились. — Что значит «ухожу»? Куда это ты намылился?
Баочжу покачнулся от рывка и терпеливо пояснил:
— Найду гостиницу. Спасибо вам всем за приют, я приду поблагодарить вас честь по чести в другой день.
Дэн Юнь стоял с разинутым ртом.
— Что за чушь ты несешь? — Какая благодарность? Какая гостиница? Что этот малый задумал?
Баочжу нахмурился:
— Я серьезно. Мне пора. — Он попытался высвободить руку. До гостиницы, которую советовал Лань Юй, путь был неблизкий, а идти придется пешком. Нужно выйти пораньше.
Видя, что тот не шутит, Дэн Юнь преградил ему путь:
— Никуда ты не пойдешь! Не пущу!
— Да что с тобой такое? — Баочжу едва не упал, когда его снова дернули назад. — Я же не навсегда ухожу. Как только молодой господин вернется, я нанесу официальный визит. — Видя, как Дэн Юнь покраснел от волнения, он мягко добавил: — Я и так слишком долго объедал вас. Экзамены закончились, негоже взрослому мужчине сидеть на чужой шее. Мне нужно идти, а то до темноты не успею.
Баочжу все для себя решил. Хоть он и числился слугой, работы почти не выполнял. Одно дело — быть гостем вроде Цао Ляня, это вопрос дружбы. Но он-то жил на всем готовом, да еще и учился у Е Цзинхуа. Сама мысль об этом заставляла его краснеть от стыда. Лучше уйти сейчас, чтобы не ставить молодого господина в неловкое положение по возвращении.
Но его объяснения только разозлили Дэн Юня. Мало того, что Баочжу собрался уходить, так еще и пешком через весь город! Неужели он думает, что резиденция Е пожалеет денег на повозку?
Дэн Юнь едва не задохнулся от возмущения. Лицо его налилось кровью, и наконец он выпалил:
— Какое еще «объедал»? Ты... ты за кого нас принимаешь? Неужто мы не прокормим одного человека? Да мы десятерых таких, как ты, прокормим и не заметим!
Баочжу изумленно захлопал глазами:
— Да при чем тут это? Пусти!
Дэн Юнь, видя, что слова не помогают, отбросил свитки в сторону и, обхватив Баочжу обеими руками, заорал на весь двор:
— Сюда! Скорее сюда! Баочжу бунтует!
— Ты что творишь! — вскрикнул Баочжу, пытаясь вырваться. — А ну пусти!
Дэн Юнь был куда выше и крепче. Его руки сомкнулись на Баочжу как железные обручи. Юноша беспомощно заболтал ногами в воздухе, оторвавшись от земли на добрых полвершка.
— Дэн Юнь! Ты, олух! А ну поставь меня на место! — в ярости закричал Баочжу.
Но тот и не думал отпускать. На крики прибежали Фан Цинь и Фан Ли. Увидев эту картину, Фан Цинь нахмурился:
— Опять вы за старое? — Он строго прикрикнул на Дэн Юня: — А ну поставь его! Совсем стыд потерял, на старших кидаешься!
Дэн Юнь нехотя разжал руки, но тут же начал оправдываться:
— Ты еще меня винишь? Если бы я его не поймал, он бы ушел! Насовсем!
Баочжу, едва коснувшись земли, гневно обернулся:
— Кто сказал «насовсем»? Не смей наговаривать!
Фан Цинь перевел взгляд на узелок за плечами юноши:
— Уходишь? Ты только день как отдохнул, куда такая спешка?
Перед Дэн Юнем Баочжу мог храбриться, но перед рассудительным Фан Цинем ему стало неловко. Он замялся, не зная, что ответить. Дэн Юнь тут же вставил свои пять копеек, приукрасив историю: мол, Баочжу считает, что он здесь лишний, что резиденция Е ему не по чину, и вообще он собрался пешком топать до самой окраины. Лица братьев Фан помрачнели.
— Перестань нести околесицу! — огрызнулся на него Баочжу.
Фан Цинь подошел ближе:
— Куда ты собрался? Тебе здесь не рады? — Видя, что Баочжу молчит, он смягчил тон: — Вчера все было хорошо, что за муха тебя укусила? — Он выразительно посмотрел на Дэн Юня: — Может, обидел кто?
Тот аж подпрыгнул:
— Да при чем тут я!
Баочжу покачал головой:
— Никто меня не обижал. Просто я не могу больше здесь оставаться...
Фан Цинь нахмурился еще сильнее и произнес вкрадчиво:
— Неужто боишься, что не сдал? Не бери в голову. Сколько бы раз ни пришлось пробовать, молодой господин всегда тебя поддержит.
Баочжу опешил от такого предположения:
— Да вовсе нет! Я и так задолжал вам и молодому господину слишком много. Экзамены кончились, как я могу, взрослый человек, и дальше жить на милостыню?
Фан Цинь вздохнул с облегчением. Так вот в чем дело. Он окинул Баочжу взглядом, едва сдерживая улыбку при словах о «взрослом мужчине», но в то же время подивился этой ученой гордости. Он и раньше замечал, что этот паренек, при всей своей живости, бывает упрям как бык, если дело касается чести.
Баочжу, видя его молчание, обернулся к остальным:
— Братья, отпустите меня, прошу вас. — Он попытался обойти Фан Циня.
Но Баочжу, хоть и был мал, силой обладал недюжинной. Фан Цинь покачнулся от его толчка, но тут же спохватился и снова преградил путь:
— Постой!
Баочжу замер, когда перед ним вырос Фан Ли. Его голос прозвучал веско:
— Ты забыл, как в прошлый раз поссорился с молодым господином?
Баочжу вздрогнул. Фан Ли продолжал:
— Из-за твоих разговоров об уходе молодой господин тогда не на шутку разгневался. Если ты сейчас вот так сбежишь, не дождавшись его, представь, как он расстроится?
Баочжу замялся. Он вспомнил лицо Е Цзинхуа, холодное, словно покрытое инеем. Молодой господин редко сердился на него, но та ссора оставила глубокий след в его душе. Сейчас, когда Е Цзинхуа во дворце, Баочжу не знал, что у того на уме. Если молодой господин все еще злится, то уход Баочжу сохранит им обоим лицо. А если нет? Тогда его бегство будет выглядеть как черная неблагодарность.
— Я... ну... — пробормотал он в нерешительности.
Фан Цинь поспешил закрепить успех:
— В любом случае, дождись возвращения хозяина. Ты и так прожил здесь долго, день-другой ничего не решат. Если хочешь отблагодарить его — сделай это лично.
Баочжу пришлось признать его правоту. Упрямство понемногу угасло, и Фан Цинь, ухватив его за плечо, наконец увел юношу обратно в дом.
***
Тем временем экзаменационные свитки были собраны, запечатаны и проверены по спискам. После того как имена кандидатов были скрыты полосками бумаги, работы передали главному экзаменатору и его помощникам. В Академии Ханьлинь для этого выделили отдельный зал, где трудились более десяти судей.
Экзаменаторы стояли у длинного стола, поглаживая бороды и сжимая кисти. Сверху, от почетного места, можно было ясно видеть лица всех присутствующих: кто улыбался, словно весенний ветерок коснулся его души, а кто хмурился так, будто готов был вырвать себе все волосы от досады.
Вдруг один из судей — широкоплечий мужчина с окладистой бородой — не выдержал и с силой швырнул свиток на стол:
— Бессвязный бред! Набор слов!
Лицо его побагровело, а на лбу вздулись вены. Сидевший рядом коллега с любопытством подался вперед:
— Академик Ян, что стряслось?
Академик Ян тяжело дышал. Он ткнул пальцем в исписанную бумагу:
— Полюбуйтесь, что этот писака нагородил!
Коллега взял свиток. Опытные академики Ханьлинь, через руки которых ежегодно проходили тысячи работ, могли оценить текст с первого взгляда. Две темы по стратегии управления были провалены. В первой части кандидат сравнивал императора Юаньчжи с легендарными правителями древности — Яо и Шунем, явно пытаясь польстить государю. Однако, дойдя до вопроса о «чрезмерных расходах казны», он струсил. В итоге сочинение получилось никчемным: напыщенный слог, пустые рассуждения и бесконечные цитаты из классики, за которыми не стояло ни одной живой мысли. Действительно — «набор слов».
Коллега тоже нахмурился:
— Такую работу и дочитывать не стоит. В корзину её.
Академик Ян кивнул:
— Таким льстецам не место среди чиновников!
Пока они спорили, к ним бесшумно подошел человек и тронул Яна за плечо.
Оба судьи мгновенно обернулись и поспешно склонились в глубоком поклоне:
— Приветствуем господина министра.
Вошедший был облачен в алое чиновничье платье с вышитыми птицами. У него было доброе круглое лицо, напоминавшее лик Будды-Майтреи. Это был Лян Кан — министр ритуалов и главный экзаменатор нынешних испытаний. Несмотря на свои шестьдесят с лишним лет и седину, он держался прямо, а в его прищуренных глазах светился острый ум.
— Вольно, — добродушно махнул он рукой.
Зная легкий нрав Лян Кана, академики выпрямились. Заметив его парадное одеяние и нефритовую подвеску, они догадались:
— Господин министр, вы только что из дворца?
Лян Кан с улыбкой кивнул и опустился в резное кресло из сандала. Судьи переглянулись и, забыв о свитках, подались вперед:
— Его Величество... уже соизволил взглянуть на работу «того самого» кандидата?
Лян Кан прикрыл глаза, словно собираясь вздремнуть, но затем извлек откуда-то из складок рукава свиток и протянул им:
— Смотрите сами.
После чего он окончательно погрузился в дрему, не обращая внимания на изумление подчиненных.
Академик Ян и его коллега с трепетом приняли легкую бумагу. Неужели это работа сына канцлера Е? И Лян Кан вот так просто отдал её им? Но едва они взглянули на каллиграфию — безупречную, филигранную, — сомнения отпали. Это был почерк Е Цзинхуа.
Мало кто в Поднебесной мог сравниться с ним в искусстве владения кистью. Ошибиться было невозможно.
Удивление судей было вызвано тем, что в день сдачи работ свиток Е Цзинхуа был немедленно изъят и отправлен во дворец.
То, что император пожелал лично увидеть его сочинение, никого не удивило. Милость государя к дому Е была притчей во языцех, а его привязанность к Е Цзинхуа со времен соученичества во дворце и вовсе поражала воображение. Говорили, что Его Величество вызывал юношу чуть ли не через день, расспрашивая то о науках, то о здоровье, — словно родного сына, а не подданного. Даже к наследному принцу император порой был строже.
В последние годы эта близость не афишировалась, но те, кто был вхож во дворец, знали: внимание императора к молодому господину Е не ослабевало. Постоянные указы, приглашения на беседы — такая честь не выпадала никому другому.
Поэтому, когда свиток Е Цзинхуа забрали во дворец, экзаменаторы уже сделали свои выводы. Все слышали о негласном соперничестве между Е Цзинхуа и наследником клана Чан. Работу Чан Шоугуана уже проверили — она была блестящей. Судьи полагали, что император забрал свиток Е Цзинхуа, дабы тот не проиграл в честном споре, и им оставалось лишь распределить остальные места, зная, что имя победителя уже предопределено свыше.
Но они и представить не могли, что Лян Кан вернет работу в общую стопку.
— Это... — Академик Ян в нерешительности посмотрел на дремлющего министра. — Господин Лян, эта работа...
Лян Кан, не открывая глаз, лишь нетерпеливо шевельнул пальцами:
— Сначала прочтите.
Судьи не посмели больше спрашивать. Им и самим не терпелось увидеть труд «божественного отрока», ставшего цзеюанем в двенадцать лет. Вскоре все экзаменаторы в зале оставили свои места и обступили стол.
Лян Кан приоткрыл одно веко, посмотрел на это столпотворение и снова закрыл глаза, молча одобряя их любопытство.
В зале воцарилась тишина. Опытные ученые пробегали глазами строки, привычно схватывая суть. Но вскоре их движения замедлились. Лица судей вытянулись, в глазах отразилось потрясение.
Прошло немало времени, прежде чем академик Ян, чьи пальцы мелко дрожали, сжимая края свитка, восторженно выдохнул:
— Великолепно!
http://bllate.org/book/16988/1588795
Готово:
