Глава 15. Вцепившись в край моих одежд, звать другого по имени
Сытость принесла с собой сонливость, но волосы Янь Цзинъюя всё ещё оставались влажными, поэтому ему пришлось вернуться к жаровне.
Затаив в душе обиду, он то и дело нарочно ударял ручкой грелки по ажурной медной крышке очага. После нескольких таких громких «дзынь» Ляо Чэнь наконец отреагировал:
— Подойди. Я помогу их просушить.
— С чего это я вечно должен к тебе подходить? — буркнул Цзинъюй.
Впрочем, это была лишь попытка оставить за собой последнее слово. Раз уж сухость требовалась его собственной шевелюре, идти к демону всё равно пришлось.
Цзинъюй нехотя начал подниматься, как вдруг рядом упала тень. Ляо Чэнь, вопреки обыкновению, не стал вступать в спор, а сам подошёл к жаровне. Его длинная ладонь мягко скользнула по волосам спутника.
С его помощью пряди высохли почти мгновенно. Цзинъюй с невольным одобрением вскинул на него взгляд, но заметил, что взор демона прикован к его шее.
Цзинъюй инстинктивно потянулся к тому месту. Пальцы наткнулись на нечто чужеродное — сухое, шероховатое, размером с ноготь, напоминающее кусок старой коры.
Он отнял руку и буднично произнес:
— Когда моя лампада погаснет, тело снова превратится в божественное древо клана Феникса. Не знаю, осталось ли что-нибудь от священных лесов на горе Цзюи... Если нет, можешь посадить меня там. Вдруг приживусь.
Пятно огрубевшей кожи на белоснежной шее, покрытое тусклым древесным узором, ещё не приняло свой истинный цвет, но уже выглядело пугающе инородным.
— Ты знал, что рано или поздно станешь сухой корягой, — констатировал Ляо Чэнь.
— Конечно, знал, — Цзинъюй даже не пытался прикрыть шею. — Я использовал останки божественного древа, чтобы заново соткать свою плоть. Древо питается моей душой, а я за счёт него могу ходить и дышать — это своего рода симбиоз. Но пламя в лампаде слабеет, и рано или поздно природа возьмёт своё.
— Сжигать дух, чтобы оживить дерево... — голос Ляо Чэня стал глухим и тяжёлым. — Это древний запретный ритуал. Урон для души после такого почти необратим. Как ты мог пойти на такую глупость?
— Был молод и безрассуден. Думал, смогу рискнуть и победить судьбу. Что человек волен превзойти волю Небес, — Цзинъюй улыбнулся. В этой улыбке не было горечи — лишь спокойное принятие неизбежного. — Ляо Чэнь, ты должен понимать: я ведь не сидел сложа руки. Я использовал тёмные искусства для перерождения, надеясь прорвать оковы и снова ступить на путь бессмертия... Но я проиграл.
Возможно, дело было в уютном тепле жаровни, а может, в том, что перед ним сидел старый враг, перед которым не нужно было притворяться или оберегать его чувства.
— Последнее столетие я только и делал, что пытался пробудить ли. Пробовал «Пилюли, пронзающие костный мозг», решался на «Ножи, вскрывающие меридианы»... Я перерыл все древние гримуары, испробовал все зловещие рецепты. Но это тело осталось лишь куском гнилого дерева, — признался Цзинъюй.
Он тихо вздохнул. В этом вздохе слышалось сожаление, но не отчаяние.
Ляо Чэнь знал, что за лекарства он упомянул. И «Пилюли пронзания», и «Ножи вскрытия» — это снадобья, идущие наперекор законам природы. Они действуют схоже с очищением костей и каналов, но куда свирепее. Само название говорит за себя: они силой прорубают меридианы там, где их нет. Древние свитки гласили, что подобная боль невыносима для смертного; многие из тех, кто пытался так изменить судьбу, умирали в страшных муках.
Говорили так: «Успеешь — и путь к небесам открыт, падешь — и конец тебе». Но у Янь Цзинъюя не случилось ни восхождения, ни смерти. Он не проиграл и не выиграл. Он вытерпел всё это, остался жив, но... ничего не изменилось.
Для иных нет ничего страшнее не боли или тягот, а осознания того, что, сколько бы ты ни бился, ты топчешься на месте. Даже шаг назад лучше застоя, ведь он рождает желание бороться. Неподвижность же порождает лишь густое, удушливое смятение.
— Почему тебе пришлось использовать древо для воссоздания плоти? — Ляо Чэнь не сводил с него глаз. — Что стало с твоим прежним телом?
— Тот, кто вырезал мои глаза, облил меня «Водой, растворяющей плоть».
В глубине зрачков Ляо Чэня вскипела буря. Спустя долгую паузу он выдавил:
— Кто это был?
— Он был в маске, я не узнал его, — Цзинъюй не ожидал, что они вернутся к этой теме. Он задумчиво склонил голову. — Но я помню одну примету: в ложбине между средним и безымянным пальцами правой руки у него есть родинка. Маленькая, красная, сбоку на среднем пальце.
Он вытянул свою тонкую белую ладонь, показывая Ляо Чэню место.
— Я думал об этом долгие годы. Сначала решил, что это кто-то, кто ненавидел меня до глубины души. Но когда пошли слухи, что от меня не осталось даже праха, я понял... Возможно, труп растворили лишь для того, чтобы скрыть кражу Ока Небесного Предначертания. Этот дар был только у меня. Теперь все верят, что Око исчезло вместе с моей смертью. Полагаю, в этом и был его план.
Винить его в таких догадках было нельзя. Вкус кислоты, разъедающей живое тело, забыть невозможно. Первым делом он искал личного врага... Но в мире заклинателей царит закон джунглей. Чтобы замести следы после такого преступления, убийца обязан был уничтожить тело. Оставить труп с вырезанными глазами — значит собственноручно вручить улики правосудию.
— Артефактов, способных прозревать судьбу, немного, — задумчиво произнес Ляо Чэнь. — Техник куда больше, но за эти годы я не слышал, чтобы в мире появилось нечто выдающееся. Если подумать, муж Лин Даньнаня слывет искусным прорицателем... К тому же он слеп и всегда носит на глазах белую повязку...
— Не думаю, что это он, — покачал головой Цзинъюй. — Будь Око у меня, я бы переплавил его в отдельный артефакт, а не пытался вставить в собственные глазницы.
— Найдем время — проверим.
Цзинъюй выдал эту тайну не без умысла. Если Ляо Чэнь захочет завладеть Оком Небесного Предначертания, он сам выследит убийцу. Цзинъюй подозревал, что человек, лишивший его глаз, как-то связан с теми, кто вырезал его клан. Слишком уж удачно он сидел в засаде на пути беглеца. Конечно, это мог быть и случайный стервятник, решивший поживиться, но Янь Цзинъюй не верил, что палачи его семьи позволили бы такому сокровищу уйти в чужие руки.
— Съешь это.
Ляо Чэнь снова достал пузырек. Цзинъюй подставил ладонь, и на неё выкатилась Пилюля Долголетия. Вещи, способные продлевать жизнь, в мире заклинателей ценились на вес золота. Для многих практиков срок жизни — самый дефицитный ресурс; не каждому дано за сотню лет достичь бессмертия.
Такие снадобья были невероятно редки, а ингредиенты для них стоили целых состояний. Даже в сокровищницах школы Хутянь такие пилюли считались коллекционными экспонатами. Более того, та, что лежала у него на ладони, явно была высшего качества... Одна такая давала пятьдесят лет жизни! Для любого заклинателя лишние полвека — это шанс на прорыв, о котором можно только мечтать.
Янь Цзинъюй в изумлении уставился на пилюлю и тут же попытался вернуть её обратно:
— Мой срок отмерен состоянием лампады. На мне эта драгоценность будет потрачена впустую.
Он не понимал, что творится в голове у демона. Ладно ещё Пилюля Изумрудного Покоя — Ляо Чэнь сам нанес ему ту рану, так что был обязан лечить. Другие снадобья тоже были важны лишь для слабых практиков, но Пилюля Долголетия... Это было ценностью даже для великих мастеров стадии Изначального Истока.
Он мог препираться с Ляо Чэнем до бесконечности, но не желал быть его должником. А главное — он искренне считал, что ему это не поможет. В чужих руках эта таблетка могла бы изменить судьбу, а в его...
Ляо Чэнь не стал тратить время на уговоры. Он просто сжал подбородок Цзинъюя и бесцеремонно затолкал лекарство ему в рот.
— Ты... — возмутился Янь Цзинъюй.
Ляо Чэнь прижал ладонь к его груди, и мощный поток духовной энергии хлынул внутрь. Цзинъюй болезненно поморщился, пока демон не смягчил напор, превращая яростные волны в ласковый ручеек. Только тогда Цзинъюй смог вздохнуть.
— Надо же, какой ты стал хрупкий, — пробормотал демон. — Даже от крупицы силы начинаешь захлебываться.
Это состояние называли «утоплением в ли» — когда тело не способно принять духовную энергию и выдает обратную реакцию. Те, у кого этот недуг выражен сильно, не могут даже начать совершенствование, мгновенно ощущая удушье, словно при утоплении. Таким путь к Дао заказан навсегда. У Цзинъюя всё было не так плохо, просто его искусственное тело не справлялось с чудовищной мощью Ляо Чэня — впрочем, тут скорее виной была колоссальная разница в их нынешних силах.
Янь Цзинъюй не стал спорить.
— Твоя ли на удивление хорошо ладит с этим деревом.
Его благодетелю из гор Цанму приходилось каждый раз выкладываться без остатка, чтобы передать ему хоть каплю сил, а Цзинъюй при этом почти ничего не чувствовал. Видимо, сказывалось то, что Ляо Чэнь по рождению принадлежал к клану Феникса, а дерево платана всегда считалось их излюбленным пристанищем.
Ляо Чэнь промолчал. Убирая руку, он снова мазнул взглядом по его шее. Брови демона сошлись у переносицы.
— Ещё одну.
— Я же сказал, что мне это не помо... м-м-м!
Ему в глотку отправилась вторая пилюля. На этот раз Ляо Чэнь, словно сомневаясь, засунул вслед за ней ещё две. Ощущая в животе тяжесть от двухсот лет подаренной жизни, Цзинъюй почувствовал себя крайне неловко. По меркам заклинателей он сейчас набрал долгов на целое состояние! Причем долгов, которые не принесли ему ровным счетом никакой пользы.
Ляо Чэнь снова помог ему усвоить лекарство. Когда он закончил, его зрачки сузились.
— Узор побледнел.
Цзинъюй замер. В следующее мгновение его челюсть снова бесцеремонно разжали, и внутрь провалились ещё три Пилюли Долголетия.
— Да ты хоть что-нибудь смыслишь в алхимии?! — взорвался Цзинъюй.
— Ничего. Замолкни.
Ладонь Ляо Чэня в третий раз прильнула к его груди. Энергия текла так плотно, что Цзинъюй не мог даже пошевелиться. Пока демон плавил лекарство внутри него, Янь Цзинъюй не выдержал:
— Если ты хотел убрать древесный узор, тебе следовало использовать Пилюли Небесного Единорога или что-нибудь с корнем фиолетового женьшеня и травой возвращения весны! Именно они питают внутреннюю эссенцию и убирают побочные эффекты!
Ляо Чэнь бросил на него быстрый взгляд, в котором на миг промелькнуло чистое, не замутненное знанием замешательство.
Закончив, он спокойно произнес:
— Исчезло.
Цзинъюй коснулся шеи. Кожа там и впрямь снова стала гладкой и нежной, без следа сухой «коры».
Ради крошечного пятнышка, которое и шрамом-то назвать было трудно... потрачено триста пятьдесят лет жизни.
Пусть Цзинъюю эти годы были без надобности, он ощутил почти физическую боль. В былые времена он обожал алхимию, и при мысли о том, сколько редчайших трав было изведено на эти пилюли, его сердце облилось кровью.
— Откуда у тебя столько добра?
— Наследство Чиюаня.
— ...
— А может, и учителя Чиюаня. И учителя его учителя.
— ...
«Ну да, в вашем мире демонов грабеж — дело привычное. Неудивительно, что ты так неприлично богат».
Шум за окном утих. Цзинъюй перебрался от жаровни на постель и, завернувшись в одеяло, уснул прямо в одежде. После такого количества целебных снадобий, даже если тело усвоило лишь малую часть, он чувствовал себя необычайно бодрым, поэтому сон его был глубоким и безмятежным.
Сквозь дрему ему показалось, что кто-то сидит рядом. Возможно, аура этого человека была слишком спокойной, и Цзинъюй в полузабытьи принял его за кого-то близкого. Он пробормотал чьё-то имя и слабо ухватился пальцами за край черной одежды, свисавшей с кровати.
Когда он проснулся, солнце уже стояло высоко. Цзинъюй посидел немного, приходя в себя, затем лениво сполз с кровати и, шаркая тапками, вышел из-за ширки. Ляо Чэнь, как и следовало ожидать, снова медитировал.
— Вечное усердие... Похоже, тебе это и впрямь в радость, — проворчал он себе под нос.
Но Ляо Чэнь всё слышал. Открыв глаза, он произнес:
— Помогай мне приводить твое тело в порядок. С тренировками можешь не спешить — займемся этим, когда вернем меч Дуфан.
— ...
Сложно было поверить, что такие почти заботливые слова сошли с губ демона. Видимо, вчерашние откровения возымели эффект. Цзинъюй, впрочем, радости не испытал — на душе стало как-то неловко.
— Что, жалко меня стало? — с вызовом бросил он.
Он хотел спросить «сочувствуешь мне?», но понимал, что так оно и есть. А признать это — значит оказаться обязанным. Поэтому он решил намеренно переиначить смысл.
Ляо Чэнь, как и ожидалось, похолодел лицом:
— Много чести.
Услышав этот резкий ответ, Цзинъюй вдруг рассмеялся. Настроение мгновенно улучшилось.
— Ну посмотри на меня — я же писаный красавец, второго такого не сыскать. Пусть я теперь бесполезный калека, зато лицо-то прежнее. И стан у меня... весьма податливый...
Говоря это, он начал приближаться к Ляо Чэню. В комнате благодаря жаровне и магическим массивам было тепло, и в одной нижней рубахе Цзинъюй ничуть не мерз. Распустив волосы и пустив во взгляд толику кокетства, он порочно протянул руку к демону:
— Брось ты эту вражду. Оставь меня при себе... Буду твоим верным наложником, буду ублажать... ай-ай-ай! Больно!
Ляо Чэнь рывком перехватил его запястье и выкрутил руку так, что Цзинъюй повалился на пол у тахты. Лицо его исказилось от боли.
— Да я пошутил!
Ляо Чэнь тяжело дышал, глядя на него сверху вниз. Его взор был мрачным и пугающим. Цзинъюй не ожидал такой бурной реакции и, подавив мимолетный страх, пролепетал:
— Я понял, больше не буду... Пусти... больно же...
Ляо Чэнь не ослабил хватку. Цзинъюй чувствовал, как боль в запястье сменяется жгучей пульсацией. Глаза его невольно увлажнились, а уголки покраснели.
— Вчера ты, цепляясь за мои одежды, звал по имени Цинь Чжунъю.
Янь Цзинъюй опешил.
— Вчера... мне и впрямь снился он...
— А сегодня на рассвете ты, отбросив всякую гордость, предлагаешь себя мне?!
— ...?
http://bllate.org/book/15176/1601554
