Глава 14. Омовение — та еще мука
— Янь Ци.
Когда Ляо Чэнь позвал его, Янь Цзинъюй спал, свернувшись калачиком на дне лодки. Снаружи кусался мороз, и он с головой зарылся в черный плащ. Видна была лишь прядь волос — черных, но лишенных былого блеска; среди них отчетливо белела одинокая серебряная нить.
Сон его был тяжелым и глубоким.
— Тц!
Кожу головы прошила резкая боль. Янь Цзинъюй распахнул глаза и инстинктивно схватился за макушку, в упор глядя на обидчика.
Лодка уже коснулась земли. Ляо Чэнь сидел на корточках рядом, зажав в пальцах вырванный седой волос.
— Твое тело увядает, — буднично констатировал он, протягивая «добычу» владельцу.
Цзинъюй и сам это прекрасно знал.
— Ты что, его выдрал?! — возмутился он.
— Угу.
— ...
Спросить хотелось о многом. Например, по какому праву этот демон хозяйничает у него на голове? Или нет ли у Ляо Чэня какого-то скрытого недуга, раз он лезет к спящим людям за сединой? Но в голове была такая каша, что из сотни вопросов наружу вырвался самый нелепый.
Глаза Цзинъюя слипались, мысли ворочались медленно и туго, и лишь гнев клокотал в груди, лишая дара речи.
Ляо Чэнь оставался невозмутим. Он бесцеремонно сжал челюсть спутника и впихнул ему в рот пилюлю, укрепляющую дух.
— Надо же, ты, оказывается, страдаешь дурным нравом по утрам.
— По утрам? — Цзинъюй ядовито усмехнулся. — А ты часто видел, чтобы я спал в постели с нашей последней встречи?
На губах Ляо Чэня промелькнуло подобие улыбки — было очевидно, что чужая злость доставляет ему почти физическое удовольствие. Он указал рукой в сторону:
— Сегодня заночуем в трактире.
Только сейчас Янь Цзинъюй заметил, что они приземлились в городском квартале. Смерив демона подозрительным взглядом, он начал выбираться из лодки. Спросонья сил не было совсем, и тяжелый черный плащ, зацепившись за борт, мешал движению. Цзинъюй, раздраженно нахмурившись, высвободил край одежды резким пинком.
Ляо Чэнь убрал лодку в пространственное кольцо, и они направились к постоялому двору, где сняли лучшие покои.
В комнате уже развели огонь в жаровне. Стоило закрыть окна, как пространство наполнилось уютным теплом. Цзинъюй бросил плащ на стул, обошел комнату по кругу и обнаружил, что Ляо Чэнь уже устроился на тахте в позе для медитации.
Снова кичится своим усердием.
Цзинъюй хмыкнул, разминая затекшие плечи.
— Дай мне Жемчужину очищения от праха.
Он всегда умел приспосабливаться: мог спать под открытым небом в дороге или на голой земле в лихую годину. Но раз уж они в трактире, стоило привести себя в порядок, прежде чем забираться под чистые простыни — иначе это было бы просто кощунством.
— Я велел слугам приготовить горячую воду.
— Зачем мне вода? Слишком много мороки. Дай жемчужину, и дело с концом.
Как следовало из названия, артефакт мгновенно очищал тело от грязи, избавляя от всей этой мирской суеты с мытьем. Подобные вещицы были в ходу у знати и богатых заклинателей: кому охота тратить драгоценные часы отдыха на мочалки и тазы? Особенно в такую стужу. Для Янь Цзинъюя, чей дух был слаб, обычное купание превращалось в изнурительное испытание — настоящий «прорыв через бедствие».
— Жемчужины нет. Но я верю, что за десять дней ты прорвешься к ступени Сердца Циня и сам освоишь заклятие омовения.
— ...
Опять. Ляо Чэнь снова использовал любой повод, чтобы загнать его в тиски совершенствования. Осознав это, Цзинъюй лишь устало прикрыл глаза.
Общеизвестно, что путь заклинателя делится на семь ступеней: Начало Феникса, Сердце Циня, Парящее Облако, Сияющее Солнце, Изначальный Исток, Истинная Пустота и Великая Чистота. Даже одаренному человеку требовалось три года, чтобы закрепиться на стадии Начала Феникса, и еще десять — чтобы достичь Сердца Циня. Ступень Парящего Облака, требующая тридцати лет труда, для большинства становилась непреодолимым пределом. Дальше — только если Небеса, Земля и воля сойдутся воедино.
В юности Цзинъюй не обращал внимания на преграды. Его талант был ошеломляющим. Рожденный с Оком Небесного Предначертания, он удостоился того, что сам Великий Предок Хутянь вышел из затвора, чтобы дать ему имя. «Цзинъюй» — как камень, чье падение сотрясает небеса. Совершенствование давалось ему так же естественно, как дыхание. В мире было много гениев, но таких, как он, история еще не знала.
Он летел вверх по небесной лестнице, в мгновение ока оставляя позади тех, кто карабкался десятилетиями. До двадцати лет он и не подозревал, что иным нужны века, чтобы увидеть «Парящее Облако», и тысячелетия — ради «Сияющего Солнца». Большинство же и вовсе гибли в самом начале пути.
А после двадцати он рухнул с вершин. Прямо из облаков в зловонную грязь. Потерял родителей, клан, всё, чем так гордился... И лишь тогда понял: многие люди за всю жизнь не могут даже призвать крупицу ли в свое тело. Его былая слава оказалась лишь вспышкой цветка кактуса, увядшей в сумерках.
Кости были сокрушены, душа выжжена.
«Сердце Циня за десять дней»... Когда-то, лишившись глаз и гниющий заживо, он думал так же. Просто пройти знакомый путь еще раз. Он достиг Великого Совершенства Чистоты за двадцать лет — что ж, теперь хватит и десяти. Спустя десять лет он думал: «Ладно, пусть будет двадцать». Спустя двадцать: «Ничего, и тридцати хватит». Через тридцать лет он надеялся, что шестидесяти точно будет достаточно. Разве этого мало, чтобы повторить пройденное? Ведь он уже знал каждый поворот этой дороги!
Пролетело столетие.
Тридцать тысяч дней и ночей...
Кто-то сказал ему: «Твоя лампада души...»
Он растерянно оглянулся и услышал хриплый, надтреснутый голос: «...гаснет».
Свет лампады почти исчез, путь к Дао был отрезан навсегда. Каждое усилие, каждая попытка практиковать лишь ускоряли сгорание фитиля.
«Что ты хочешь делать дальше?»
В тот день Цзинъюй долго молчал. Он смотрел на маленький дворик, где лето сменялось осенью, на кружащиеся в воздухе листья — зеленые и золотые. Он протянул руку, но лист лишь мазнул по пальцам и упал на землю, к самым корням.
Опавший лист возвращается к корням.
И он ответил: «Я соскучился по дому».
Ляо Чэнь был прав: слова об «упокоении у корней» — лишь жалкая отговорка тех, кто не в силах повернуть вспять волю Небес.
У двери послышалась возня — слуга принес горячую воду. Янь Цзинъюй отогнал мысли и жестом попросил оставить лохань за ширмой. Морока так морока, спать всё равно перехотелось.
Когда слуга ушел, Цзинъюй взял сменную одежду и скрылся за перегородкой.
Сидевший снаружи Ляо Чэнь внезапно замер. Потоки его духовной силы, текущие по меридианам, наткнулись на невидимую преграду. Он резким усилием отозвал божественное чутье, отсекая звуки и образы из-за ширмы. Сияние вокруг его тела погасло.
Ци циркулировала неровно. Демон поднялся с тахты.
— Я выйду проветриться.
Из-за ширмы донесся всплеск. Цзинъюй, уже успевший погрузиться в воду, вцепился в край бадьи и округлил глаза:
— Ты уходишь?!
Ширма не была сплошной, и со стороны двери прекрасно просматривался силуэт купающегося. Ляо Чэнь не оборачивался, но мощь его духа была слишком велика. В землях демонов, где враг может таиться в любой тени, он привык держать под контролем каждое движение в радиусе ли. Чтобы подавить это инстинктивное всеведение, требовались колоссальные усилия.
Цзинъюй был слишком близко. Тончайшая нить чутья, непроизвольно скользнувшая за ширму, вмиг запечатлела его облик в воде.
Голос Ляо Чэня звучал подчеркнуто холодно:
— Подышу свежим воздухом.
Он стремительно вышел и с силой захлопнул дверь. Вдогонку ему полетело гневное:
— Сволочь! Сам пошел развлекаться, а меня бросил тут мучиться!
Ляо Чэнь заложил руки за спину. Со стороны он казался воплощением сурового величия, но черные сапоги под полой одежд шагали непривычно быстро, почти сбегая по лестнице.
Уже внизу до него донеслось приглушенное:
— Ляо Цимей, эгоистичный ты пес!
И следом — предательское урчание пустого желудка.
Только когда Ляо Чэнь ушел на ночной рынок, Цзинъюй осознал, как сильно проголодался. Но дело было сделано — он уже сидел в воде, и отступать было поздно. Оставалось только яростно натирать кожу мочалкой.
«Потом попрошу слугу принести чего-нибудь поесть».
«Пусть этот демон вообще не возвращается... Хм? Если он не вернется, значит, я свободен?»
Мысль о побеге мелькнула и тут же погасла. Если Ляо Чэнь решит оставить его — он не найдет его и на краю света. Но если демон захочет его найти, то с нынешними силами Цзинъюю не скрыться и за ближайшим поворотом.
С трудом вымывшись и выполоскав волосы, Янь Цзинъюй, задыхаясь от усталости, вылез из бадьи. Он расстелил коврик у жаровни и принялся медленно подсушивать пряди маленькой грелкой. Руки быстро затекли. Он как раз менял позу, ворча под нос от раздражения, когда в дверь негромко постучали. Вошел Ляо Чэнь с увесистым коробом для еды.
Цзинъюй напустил на себя мрачный вид. Он молча наблюдал, как демон расставляет блюда на низком столике. Тот обернулся и коротко бросил:
— Иди сюда.
В комнате запахло жареным мясом и пряностями — тем самым духом, что рождается при встрече раскаленного масла с сочными овощами. Цзинъюй шмыгнул носом и, подавив гордость, уселся к столу.
Его волосы еще были влажными; кожа, напитавшаяся паром, отливала нежной белизной с едва заметным розовым оттенком. С лица сошла юношеская припухлость, обнажив тонкие, благородные черты, а бледность губ лишь подчеркивала болезненную хрупкость его нынешнего состояния.
Красота Янь Цзинъюя была столь же исключительной, как и его дар. Тонкий нос, четко очерченные скулы — каждое движение резца небесного мастера казалось выверенным до мига. Уголки его глаз были слегка приподняты, а разрез — плавным и длинным. Когда он улыбался, это было подобно таянию снегов на далеких вершинах; когда же держал меч — он становился прямым и несгибаемым, как вековая сосна.
Юй Цюе часто говаривал, что Цзинъюй чертовски привлекателен. Но была в нем не та слащавая красота, что вызывает похоть, а та возвышенная прелесть, на которую хочется взирать издали, затаив дыхание.
Ляо Чэнь был иным. По словам того же Цюе: один — небожитель с картины, драгоценный нефрит; другой — бог войны, высеченный из ледяной скалы.
Черты Ляо Чэня нельзя было назвать грубыми — скорее, в них сквозило нечто демоническое, пугающе-прекрасное. Недаром Чиюань в шутку прозвал его Цимеем — «Необычайной Красотой». Но его брови были остры, как клинки, переносица — прямой и жесткой, а губы — четко очерченными. Если Цзинъюй был плодом тончайшей резьбы, то Ляо Чэнь — результатом ударов тяжелого молота. Они были как холодная луна и палящее солнце: если оба взойдут на небосклоне — быть беде.
Цзинъюй внезапно поднял взгляд. Он жевал кусочек салата, полупрозрачный и зеленый, как яшма. От пара его губы стали ярко-алыми. Сочетание цветов было столь совершенным, будто его подбирал искусный художник.
Ляо Чэнь опустил глаза и отпил воды, чтобы скрыть движение кадыка.
— Что-то не так? — спросил Цзинъюй.
— Еда по вкусу?
«Надо же, он еще и заботится...»
Цзинъюй проглотил салат.
— Сойдет. Только «Небожителя девяти небес» не хватает.
Ляо Чэнь принес три блюда и суп — для одного Цзинъюя это было даже много. По дороге из гор Цанму еда у него была куда хуже, но, раз уж угощает Ляо Чэнь, нужно было обязательно к чему-нибудь придраться — а то демон еще решит, что он совсем присмирел.
— С тех пор как разнеслись вести о твоей смерти, Цинь Чжунъю в каждый твой день рождения покупает два кувшина этого вина и закапывает их в заднем саду. Через пару дней я отвезу тебя к нему.
Бывают темы, которых не ждешь, но которые бьют наотмашь. Цзинъюй зачерпнул риса.
— «Небожитель» — не такая уж редкость...
Ляо Чэнь буравил его взглядом.
— Он собирается отдать твой меч Дуфан Жуань Циси. Ты как раз успеешь забрать его обратно.
— Пусть отдает, — Цзинъюй пожал плечами с нарочитым безразличием. — Я и сам не помню, где его бросил. Должно быть, Чжунъю стоило немалых трудов его разыскать.
Воздух в комнате стал тяжелым. Цзинъюй вскинул глаза и увидел, что лицо Ляо Чэня потемнело.
— Вижу, чувства ваши и впрямь глубоки, — процедил демон с издевательской усмешкой. — И ученика он за тебя воспитывает, и мечом твоим распоряжается.
Цзинъюй хмыкнул:
— А с кем мне еще быть в глубоких чувствах? С тобой, что ли, в десны лобызаться?
Ляо Чэнь долго молчал, прежде чем снова заговорить:
— Если сможешь призвать ли в тело за десять дней, я обещаю, что не повезу тебя к нему.
— Ну уж нет, — Цзинъюй не собирался идти у него на поводу. — Ты ведь вернул мне мой истинный облик. Рано или поздно они всё равно узнают, что я жив. Лучше встретиться сейчас.
Пусть в душе и шевелилась робость перед встречей с прошлым, рядом с Цинь Чжунъю было куда безопаснее, чем подле Ляо Чэня. Даже если расставание неизбежно... Цзинъюй тосковал по тем дням, когда их четверка странствовала, истребляя нечисть. К тому же, Ляо Чэнь недавно намеренно пытался пошатнуть веру Чжунъю, и Цзинъюй втайне опасался за друга. Если тот узнает, что он жив, это поможет избежать беды и, быть может, ускорит его путь к бессмертию.
Он снова взглянул на демона, вскинув бровь:
— Что, владыка Ляо передумал? Жалко отпускать?
Веко Ляо Чэня дернулось, лицо снова стало каменным.
— Я просто гадаю, правда ли ты хочешь вернуться или только делаешь вид.
— И к чему ты пришел?
— Если ты правда хочешь уйти — я тебя не отпущу. Но если ты лишь притворяешься... тогда я намеренно вышвырну тебя к нему.
— ... — «Пес шелудивый», — подумал Янь Цзинъюй.
http://bllate.org/book/15176/1601553
