Да. Это действительно была брешь. Причём не самая мелкая.
— Я могу объяснить.
К счастью, проблема была не такой уж серьёзной. Немного правды, немного лжи, туманные намёки — пока нет железных доказательств, всегда можно всё замести.
Его пальцы чуть ослабили хватку. За белой маской не было видно ни глаз, ни выражения лица, но ощущение пристального взгляда стало почти физическим.
Я приподнял уголки губ и улыбнулся — мягко, послушно.
Мужчина медленно убрал руку и выпрямился.
— Объясни.
Электронный голос, лишённый каких-либо эмоций, ровно вытек из-за маски.
— Дело было так…
Опершись на локоть, я приподнялся на постели и начал выкручиваться.
Я объяснил ему, что назвал Юй Сюаня представителем WRA исключительно по его же настоянию.
— Он утверждал, что получил информацию о том, что У Сичэнь снова похитил кого-то из народа Ву. Сказал, что не смог больше терпеть и потому отправился на гору Цюнюй спасать людей. Конечно, это лишь его слова. Но я тогда прямо сказал вам: «Что вы делаете — ваше дело. Только не втягивайте меня. Я просто хочу выжить»…
Я говорил спокойно, без нажима — будто рассуждал вслух.
— Меня не волнует, что вы собираетесь делать и кто на самом деле убил сына Чжун Сяошаня — У Сичэнь или кто‑то другой… Раз уж мы одного народа и дело, которое вы делаете, приносит пользу людям Ву, то если я могу прикрыть вас — и это не ставит под угрозу мою собственную жизнь — я прикрою.
— Положение Юй Сюаня в Далане и так щекотливое.. А республиканской армии… ей и так терять нечего: один человек или целая группа — какая разница? Возможно, у вас разные цели, но… врагами вы вряд ли являетесь.
Я разыграл это как простую солидарность с соотечественниками.
— Вот и подумай: WRA ничего не потеряла. Зачем тогда так мелочиться?
— У тебя, я смотрю, сильное чувство товарищества, — электронный голос по-прежнему звучал ровно, но в нём отчётливо скользнула насмешка.
Я слегка поджал губы, а затем снова улыбнулся — шире, чем следовало. Глаза чуть сощурились, лицо приняло именно то выражение, которое я хотел показать: мягкое, безобидное.
— Всем сейчас непросто. Ты ведь тоже из народа Ву. Должен понимать.
После этих слов он действительно замолчал.
Щёлк.
Лампа на прикроватной тумбочке вспыхнула тёплым светом.
— Как твоя рана? — он убрал руку с выключателя и будто между делом сменил тему.
Я понял: поверил он или нет — неважно. Этот раунд на данный момент закрыт.
— Ничего серьёзного. Пара царапин. Полечили несколько дней — почти всё зажило.
Неприятное ощущение в желудке тем временем усиливалось. Я снова опустился на спину, просунул ладонь под подол пижамы и стал медленно растирать живот.
Знал ведь, что не стоит пить. Проклятый желудок… теперь даже от пары глотков пива бунтует.
— Что с тобой?
Он слегка наклонил голову, затем тоже просунул руку под край моей пижамы, отодвинул мою ладонь и, словно проводя осмотр, надавил в нескольких точках под рёбрами.
— Где болит?
Перчатка оказалась ледяной. К коже она прижалась неприятно. Я невольно вздрогнул, нахмурился и свободной рукой через ткань перехватил его запястье.
— …Холодно.
Он на мгновение растерялся, затем убрал руку и, чуть помедлив, ухватился за кончик указательного пальца перчатки. Потянул — чёрная кожа мягко вывернулась наружу. Следом освободил средний, безымянный… пока все пять пальцев не выскользнули из плотной оболочки.
Он небрежно отбросил перчатку в сторону.
Без неё его кисть выглядела длинной, сильной. Под тонкой кожей проступали бледно-голубые вены — они слегка выступали, извивались и тянулись к запястью, исчезая под краем рукава.
Даже в мягком жёлтом свете было видно: кожа у него слишком светлая… совсем не такая, как у людей Ву.
Теплая ладонь снова скользнула под одежду. Стоило ей коснуться кожи, как я невольно вздрогнул и почти машинально обеими руками через ткань прижал его кисть.
— И что теперь? — даже сквозь маску казалось, что он слегка приподнял бровь, с оттенком раздражения.
— У меня это старое… желудок, — сказал я. — Сделай одолжение, принеси таблетку из комнаты.
Он повернул голову в сторону двери спальни и, поднимаясь, спросил:
— Где она?
— Снаружи, напротив стола. В шкафчике… кажется, в первом ящике. Белая коробка.
Он ничего не ответил и направился к выходу.
Я лежал, провожая его взглядом. Спина прямая, шаги ровные, уверенные — в нём было что-то от обнажённого клинка, только что вынутого из ножен.
Лицо можно скрыть, голос — исказить. Но некоторые вещи подделать почти невозможно. Телосложение. Манеру двигаться…
Я закрыл глаза, и мой и без того капризный желудок снова болезненно сжался.
Чёрт. Ну и морока.
Снаружи он провозился недолго — минуты две, максимум три. Затем дверь снова открылась, и он вернулся, протянув мне таблетку и стакан тёплой воды.
— Откуда у тебя это?
Я закинул таблетку в рот, запил и, не особо внятно, ответил:
— Последние годы питаюсь как попало… вот желудок и сдал.
Поставив стакан на тумбочку, я уже не стал играть в вежливость. Прямо при нём снова лёг и закрыл глаза, терпя тянущую боль в животе.
И вдруг почувствовал, как под одеяло что-то скользнуло. В следующее мгновение его горячая ладонь снова пробралась под край одежды и начала медленно разминать область вокруг желудка.
— Слушай, ну… — я резко открыл глаза и изо всех сил изобразил лицо человека, которого уже слишком много раз бесцеремонно трогали. Попытался приподняться, но он легко прижал меня обратно.
— Лежи.
Я снова опустился на кровать, поддавшись его ладони, и заодно незаметно чуть сдвинулся, чтобы он точнее попадал туда, где болело.
— Ты уже всё спросил, что хотел. Я сказал всё, что знаю. Чего ещё не уходишь?
— Ты не хочешь меня видеть? — он на мгновение замолчал и, видимо поняв, как это звучит, поправился: — Настолько меня ненавидишь?
Я закрыл глаза и тихо усмехнулся:
— Мой молодой господин сказал, что ты пользуешься чужой слабостью и ведёшь себя как конченный подлец. Велел держаться от тебя подальше.
Ладонь на моём животе замерла. Мужчина негромко рассмеялся:
— Цзун Яньлэй?
— Угу.
— И ты делаешь всё, что он тебе говорит?
Лекарство постепенно начинало действовать, но первым оно приглушило не боль — а размыло сознание. Сонливость накатывала густой, вязкой волной.
— Ты слишком много спрашиваешь… — пробормотал я, уже клюя носом; слова путались, теряли форму.
Он, похоже, заметил, что меня уносит, и больше не стал задавать вопросов. Его ладонь продолжала двигаться в прежнем ритме — медленно, терпеливо разминая напряжённые мышцы, постепенно унимая спазм.
Перед тем как сознание окончательно провалилось в темноту, я успел зафиксировать лишь две вещи.
Во-первых, лекарство наконец подействовало — желудок отпустило.
Во-вторых… мягкое, влажное прикосновение к губам, и тихий, почти неслышный вздох.
⸻
На следующий день после «суда» над У Сичэнем канцелярия премьер-министра срочно опубликовала «строгое официальное заявление», полностью отвергая все обвинения.
В документе утверждалось, что при вскрытии тел нескольких «охотников», включая самого У Сичэня, были обнаружены следы высоких доз галлюциногенов и нейротоксинов, введённых им ещё при жизни.
Так называемая «охота на людей», говорилось в заявлении, являлась лишь тяжёлой наркотической галлюцинацией и параноидальным бредом, спровоцированным препаратами, которые WRA якобы использовала для манипуляции ими на месте происшествия.
По сути, это было не самостоятельное преступление, а террористический метод — «убивать чужими руками».
Официальная версия была выстроена аккуратно и хладнокровно.
Если верить ей, виноваты были не аристократы. Виноват был тот, кто показал правду.
Что касается обвинений против У Сипэна, их назвали подлым политическим наветом. Злонамеренной ложью, якобы сфабрикованной WRA с применением наркотиков, чтобы разжечь классовую ненависть и посеять беспорядки в стране.
Особенно оскорбительной, подчёркивалось, была часть, затрагивавшая покойного епископа И Инчжэнь. Это объявлялось величайшим кощунством по отношению к умершей.
В заключение правительство заявило, что не пойдёт ни на какие уступки террористам. По всей стране вводится военное положение. Против республиканской армии государства Ву начинается полномасштабная операция. Граждан Даланя призывают сохранять рассудительность и не становиться ножом в руках террористов.
Заявление опубликовали утром. И ещё до полудня по всей стране поползли слухи: людей Ву, а порой и самих жителей Даланя, уже начали без всяких причин задерживать и увозить «для сотрудничества со следствием».
В одно мгновение всё вокруг наполнилось тревогой.
«…использование террористами запрещённых биохимических средств… подлый политический навет… строгое официальное заявление…»
Стоя на оживлённой Королевской авеню Нижнего города, я смотрел на огромные электронные экраны.
Ещё вчера по ним разносился безумный смех У Сичэня. Звучали пропитанные кровью признания.
А сегодня всё это сменилось совсем иной картиной. Диктор новостей на фоне строгого синего экрана чётким, профессионально спокойным голосом зачитывал заявление канцелярии премьер-министра.
Между серо-синими зданиями, рассыпанными в ночи, висели бесчисленные цветные экраны — большие и маленькие. Все они транслировали одну и ту же сцену.
Это выглядело как навязчивая, слишком усердная попытка промыть людям мозги.
Мелкий дождь тянулся тонкими нитями, сплетаясь в мутную сетку. Прохожие шли быстро, пряча лица, лишь изредка кто-то останавливался и поднимал голову к гигантскому экрану. Во взглядах не было доверия — только сомнение и настороженность к тем, кто держит власть.
Как бы У Сипэн ни переворачивал всё с ног на голову, как бы ни жонглировал словами, волну общественного мнения на поверхности, похоже, удалось силой прижать. Но глубинное напряжение никуда не делось — наоборот, становилось всё ощутимее.
Хорошо ещё, что я публичная фигура, да и дело касается сына Чжун Сяошаня. Иначе я почти не сомневаюсь: У Сипэн выбрал бы куда более «разумный» способ — без лишних колебаний объявил бы меня и тех детей террористами и просто заставил бы нас исчезнуть. Быстро и без следа.
— Господин, ваш букет готов.
Я отвёл взгляд и принял из рук продавщицы подсолнухи, которые выбрал сам. Разные сорта были собраны в плотный пучок, обёрнутый несколькими слоями изящной бумаги.
Золотистые, молочно-белые, тёмно-красные — вместе они выглядели почти как произведение искусства, словно вырезанное из классической картины.
Утром, едва проснувшись, я получил сообщение от Цзун Яньлэя с приглашением на ужин. Он писал, что Цзун Иньчжо соскучился по мне и устроил целую сцену, требуя встречи.
Цзун Яньлэю, похоже, понравились цветы, которые я приносил в прошлый раз, когда навещал его во время болезни, поэтому я решил снова взять букет. В Байцзине в последние дни не показывается солнце — подсолнухи будут кстати.
До назначенного времени оставалось совсем немного. Я взял цветы, остановил парящее такси и направился к дому Цзун Яньлэя.
Дорога прошла без задержек. Выйдя из машины, я поправил серебряную брошь на груди и, держа букет на сгибе руки, постучал в тяжёлую дверь.
Прошло несколько секунд. Дверь медленно открылась — и на пороге оказался не дворецкий, а сам Цзун Яньлэй, слегка запыхавшийся.
— Мне нужно тебе кое-что сказать…
— Это тебе.
Мы заговорили почти одновременно.
Увидев его встревоженное лицо, едва сведённые брови, я на секунду замер — что-то явно случилось.
Я уже хотел спросить, но из глубины коридора донёсся знакомый женский голос. Властный, изящный, с безупречно выверенным аристократическим произношением:
— Что вы стоите? Раз уж пришёл — заходи. Сахарок уже проголодался.
За спиной Цзун Яньлэя появилась женщина в серебристо-сером деловом костюме. Волосы были собраны в низкий хвост, движения — уверенные и спокойные. Она держала за руку Цзун Иньчжо и возникла так внезапно, что я едва не вздрогнул.
Реакция пришла сама собой — я тут же, почти инстинктивно, убрал букет за спину, словно вор.
В ту же секунду бросил на Цзун Яньлэя быстрый вопросительный взгляд, затем повернулся к женщине и улыбнулся — как можно мягче.
— Госпожа, давно не виделись.
Прошло шесть лет, а У Сили ничуть не изменилась.
http://bllate.org/book/15171/1592815
