У любого круга есть свои информационные барьеры. Но это не глухая крепость — скорее сито: слишком крупное не просачивается наружу, слишком мелкое не задерживается внутри.
Цзун Яньлэй был внебрачным сыном Цзун Шэньаня и служанки. Новость из тех, что ходят исключительно в аристократическом круге и никогда не выходят за его пределы.
Впрочем, и внутри этого было достаточно.
Взрослые умели держать язык за зубами — образованные, воспитанные, они понимали, где проходит граница дозволенного. Дети же подобных границ не признавали. Им не было дела до уместности.
Детский мир прост: меньше запретов, меньше моральных оглядок. Поэтому детская жестокость бывает особенно прямой. Их слова летят, как стрелы, и рядом с ними даже мясник, ежедневно разделывающий туши, покажется мягким.
И чем знатнее семья, тем выше шанс вырастить подобное человеческое «оружие». Они редко задумываются, ранят ли кого-то, а людей, способных заставить их ответить за сказанное, слишком мало.
— Отец сказал, что ты ублюдок. И к тому же гнилой ублюдок.
Так говорил У Сичэнь — один из тех аристократических отпрысков, что не знают страха и не умеют молчать.
Во-первых, уже по фамилии «У» было ясно, что он из знатного рода. Во-вторых, не из побочной ветви — а сын главы рода У, премьер-министра Даланя, прямой наследник. И в-третьих, по родству Цзун Яньлэй должен был называть его дядей.
Поэтому перед этим мальчишкой — с высоким положением и ещё более высоким старшинством — даже Цзун Яньлэй, вспыльчивый и привыкший повелевать, был вынужден сдерживаться.
Весной, когда мне исполнилось тринадцать, У Сили устроила у себя дома литературный салон и пригласила городских дам. Кто-то пришёл один, кто-то — с детьми, и потому она велела Цзун Яньлэю помогать встречать гостей.
В обычной жизни он не любил светские сборища, но стоило ему собраться — и его речь, манеры, выдержка легко затмевали многих взрослых. Пара минут разговора — и дамы уже не скрывали восхищения, хвалили его вслух.
Когда все собрались, взрослые остались в гостиной с У Сили, а детей поручили Цзун Яньлэю.
У Сичэню тогда было четырнадцать. Он только вернулся с матерью из-за границы и держался в стороне, но явно ощущал себя среди этих детей главным.
Не знаю, врождённая ли это была жажда власти или его задело, как дамы расхваливали Цзун Яньлэя, но едва мы вышли из гостиной и свернули за угол, как У Сичэнь начал цепляться. Сначала спросил, почему Цзун Яньлэй весь перевязан бинтами, потом — зачем тот таскает за собой какого-то «нищего».
Цзун Яньлэй не ответил ни на один выпад. Он просто повёл детей к заранее подготовленной игровой комнате. Как только мы скрылись из-под взгляда У Сили, притворяться ему стало незачем — лицо его застыло, движения стали сухими.
Такое холодное игнорирование У Сичэнь вынести не мог. Помолчав, он вдруг швырнул бомбу — при всех озвучил грязную историю семьи Цзун:
— Ты вообще не из рода У, — на лице его читалось откровенное презрение. Он ткнул пальцем почти в самый нос Цзун Яньлэю. — У наших не бывает таких глаз.
Цзун Яньлэй отступил на шаг. Под взглядами детей — растерянных, любопытных — на его лице впервые за три года, что я жил в доме Цзун, проступило нечто похожее на замешательство.
Я осторожно коснулся его спины, не давая отступить дальше.
— Молодой господин.
Я произнёс это тихо, почти шёпотом, но он услышал. В следующее мгновение он взял себя в руки, поднял ладонь и медленно отвёл от лица палец У Сичэня:
— Дядя, показывать на людей пальцем — невежливо. И, разумеется, я не из рода У. Моя фамилия — Цзун.
Сказав это, он развернулся и пошёл дальше.
Некоторые дети, поколебавшись, всё же последовали за ним. Но большинство осталось рядом с У Сичэнем. Пары фраз оказалось достаточно, чтобы они разделились на две отчётливые группы.
— Говорят, твой отец — мастер поло. Осмелишься сыграть со мной? — донёсся сзади новый вызов.
Предложить человеку с тяжёлой болезнью, которому вообще противопоказаны любые серьёзные нагрузки, сыграть в поло — надо было ещё додуматься.
В доме Цзун имелся собственный ипподром, но пользовался им только Цзун Шэньань. За три года я ни разу не видел, чтобы Цзун Яньлэй садился в седло.
— Проигравший признаёт себя бесполезным мусором. Ну что, боишься? — не получив ответа, У Сичэнь только усиливал нажим. — Впрочем, ты и так мусор. Мусор, который ещё неизвестно, доживёт ли до совершеннолетия.
С каждым повторённым «мусор» шаг Цзун Яньлэя замедлялся, пока он совсем не остановился.
Я невольно посмотрел на его руки: под бинтами пальцы едва заметно дрожали. Он не был так невозмутим, как старался казаться.
Хороший слуга думает о том же, о чём думает хозяин, и тревожится о том же. Помедлив всего секунду, я развернулся к У Сичэню:
— Господин У, позвольте сыграть мне.
Он приподнял бровь и насмешливо усмехнулся:
— Ты?
Я улыбнулся в ответ.
— Вы и сами видите состояние моего господина. Если вы сыграете с ним в поло и выиграете, люди могут сказать, что победа была нечестной. Со мной иначе. Я всего лишь простолюдин. Вы победите — и это будет естественно, легко и безупречно.
— И что дальше? Я выиграю, а ты признаешь, что ты мусор? Это и без твоего признания ясно. Ты меня за идиота держишь?
Вообще-то именно на это я и рассчитывал — но не думал, что он так быстро раскусит.
Вот чёрт. А я-то решил, что он и правда идиот.
— Да как вы могли подумать, я…
— Если ты его победишь, я признаю, что я мусор. Но если проиграешь — признаешь это сам.
Чья-то рука легла мне на плечо и мягко отодвинула в сторону. Цзун Яньлэй неожиданно принял этот нелепый спор на себя.
— Отлично! Договорились! Я велю привезти мою лошадь! — У Сичэнь буквально засветился от предвкушения.
— Не сегодня, — спокойно произнёс Цзун Яньлэй и сделал шаг вперёд. Они встретились взглядами. — Через месяц. В «Вельветовом конном клубе». Устроит?
У Сичэнь скривился:
— Почему через месяц?
Цзун Яньлэй выдержал паузу, затем ответил ровно:
— Потому что мой слуга… ещё не умеет ездить верхом.
После того как пари было заключено, У Сичэнь даже не заглянул в игровую комнату — просто развернулся и ушёл. А Цзун Яньлэй весь вечер оставался при делах: вместе с У Сили провожал гостей, пока не разъехались все дамы.
У трёх хозяев дома Цзун были отдельные жилые пространства — просторные, с собственной спальней, ванной, гостиной и гардеробной. И у каждого — дополнительные комнаты по личным потребностям: у Цзун Шэньаня — зал с горячими источниками и сауной, у У Сили — мастерская для живописи, у Цзун Яньлэя — аптечная.
Аптечная служила для подготовки лекарств. Утром и вечером Цзун Яньлэй принимал целый набор препаратов: капсулы, таблетки, жевательные пастилки, порошки для растворения. Дозировки и комбинации менялись в зависимости от результатов обследований, порядок приёма тоже был важен — ошибка могла дорого обойтись.
Из-за болезни он тяжело переносил горечь. Поэтому рядом всегда стоял стакан с медовой водой — чтобы запивать лекарства.
— Господин, — подготовив вечернюю дозу, я подошёл с подносом и слегка поклонился.
Он полулежал на диване с закрытыми глазами. Услышав мой голос, медленно поднял веки, но к лекарствам не притронулся.
— Ты понимаешь, кому сегодня дерзил? — спросил он после долгого взгляда.
Я, прикрываясь подносом, украдкой всматривался в его лицо. Усталость видел, раздражение — да, но не ярость.
— Вашему двоюродному дяде, господин.
— Похоже, я слишком тебя баловал. Иначе откуда такая смелость? Ты помнишь, что ты всего лишь простолюдин? Ему убить тебя проще, чем раздавить клопа.
Я опустил глаза и, как обычно, быстро признал вину:
— Я был неправ.
Он тихо фыркнул.
— Кто сказал, что ты был неправ?
Я резко поднял голову. Он на меня не смотрел — просто взял с подноса лекарства и одно за другим проглотил их, запив остатками медовой воды. Поставил стакан на место.
— С завтрашнего дня у тебя ежедневно по два занятия верховой ездой после обеда. Через месяц, если ты не обыграешь этого идиота У Сичэня… — он приподнял веки; взгляд скользнул по моему лицу и остановился на губах, — я отрежу тебе этот язык, который приносит столько бед.
Только что сказал, что я не ошибся — и тут же грозит лишить языка.
— Как прикажете, — я чуть улыбнулся и поклонился ещё ниже.
Весь следующий месяц мои дни после обеда проходили в седле. Научиться держаться на лошади за короткий срок оказалось не так трудно; куда сложнее — управлять мячом на полном ходу.
В первую неделю у меня не осталось ни одного места на теле, которое бы не болело. Иногда ноющая тяжесть в мышцах не давала заснуть, и я лежал, чувствуя, как пульсирует спина и горят бёдра.
На второй неделе тело стало привыкать, боль понемногу притупилась. К третьей движения сделались свободнее — я уже уверенно вёл мяч верхом. К четвёртой не только вёл, но и перехватывал у самого инструктора.
Месяц пролетел. Настал день матча с У Сичэнем.
Погода выдалась ясной: мягкий ветер, тёплое, не слепящее солнце — идеальные условия.
Под У Сичэнем был блестящий чёрный жеребец. Я же сел на того самого коня, с которым тренировался весь месяц, — двухлетнего пегого жеребца по имени Сезам.
В поединке один на один в поло нет командной поддержки — только чистое столкновение навыков.
Весь матч прошёл в непрерывной смене атаки и обороны. Копыта рвали траву, пыль щипала глаза, белый мяч метался между нами — удар, отскок, снова удар.
Три периода. Двадцать одна минута. За несколько секунд до финального свистка я уловил крошечную ошибку У Сичэня и точным дальним ударом вновь поразил ворота. Мы дрались до самого конца, и я выиграл — 6:5, с перевесом всего в один мяч.
Когда прозвучал свисток, рубашка прилипла к спине, ладони скользили по поводьям — я едва удерживал их. И всё же поддел клюшкой белый мяч, поймал его в ладонь, мягко похлопал Сезама по шее и сказал:
— К молодому господину.
Во время моих тренировок Цзун Яньлэй часто наблюдал с края поля, так что Сезам его знал.
Я не стал натягивать поводья — позволил жеребцу самому медленно дойти до ограждения. По ту сторону, в первом ряду, сидел Цзун Яньлэй.
Пот стекал по вискам, солёными каплями попадал в глаза. Я сжал бока коня, подтянул поводья и, перегнувшись через ограду, протянул ему белый мяч — тот самый, в котором сошлись честь, пари и мой язык.
— Молодой господин, держите.
Слуга, державший над ним зонт, потянулся принять мяч, но Цзун Яньлэй резко схватил его за запястье и отдёрнул.
— Назад, — тихо произнёс он.
Слуга втянул голову в плечи и замер.
На трибунах сидели те самые юные господа и барышни, что стали свидетелями пари. Они пришли специально — посмотреть. И теперь все взгляды были прикованы к Цзун Яньлэю. Точнее, к нам двоим.
Так смотрят на победителя.
Уголки его губ едва заметно приподнялись и он сам протянул руку за мячом.
И в тот миг, когда его пальцы почти коснулись моей ладони, за спиной раздалось резкое, надсадное ржание.
Я обернулся рефлекторно. Мяч выскользнул из руки и пропал — я даже не заметил, куда он упал.
В центре поля бился на земле чёрный конь У Сичэня. Сам он, с перекошенным от ярости лицом, раз за разом обрушивал клюшку на шею и голову животного. Удары были тяжёлыми, глухими, безжалостными. Конь содрогался в судорогах, кровь текла из разбитой головы, тёмными струями заливая траву, и вскоре движения стали редкими, рваными… потом исчезли вовсе.
Кровь брызнула на лицо и одежду У Сичэня. Пятно на зелёном газоне быстро расползалось, становясь всё ярче.
Никто не шагнул вперёд. Это была его лошадь — его собственность. Хотел — бил, хотел — убивал. Никто не смел вмешаться. И если бы на месте животного оказался человек — вряд ли нашёлся бы тот, кто осмелился бы сказать «нет».
Когда ярость выгорела, конь уже не дышал. У Сичэнь отбросил изогнутую, покорёженную клюшку и, весь в крови, направился к ограждению. Средь бела дня — как демон, сошедший на землю.
— Я… бесполезный… мусор! — он вцепился в перила обеими руками и, почти захлёбываясь от злости, выговорил это по слогам. — Доволен?
Цзун Яньлэй смотрел на него без страха. Его глаза — холодные, как отполированный камень, — прищурились на солнце, и в них сверкнул ледяной отблеск:
— Да. Ты и правда мусор.
Лицо У Сичэня вспыхнуло яростью.
— Посмотрим ещё.
Он развернулся. Когда его взгляд скользнул по мне, я ясно понял: будь взгляд оружием — меня бы уже изрешетило.
Я стоял в стремени, крепко сжимая клюшку. Всё тело оставалось напряжённым, и лишь когда его фигура скрылась из виду, я позволил себе медленно выдохнуть.
Домой мы вернулись к закату. Небо над особняком расплавилось в золотисто-огненный цвет. Летающая машина мягко опустилась во двор; за ней тянулся грузовой отсек с лошадьми. У развилки они разошлись — пассажирский модуль к главному дому, транспортный — к ипподрому.
— Молодой господин… вы хотите прокатиться? — осторожно спросил я.
Я заметил, как он время от времени смотрел в окно — туда, где за тёмными кронами деревьев угадывался манеж. Что бы он ни чувствовал, я решил рискнуть.
Цзун Яньлэй резко повернулся ко мне. В глазах мелькнула тень неловкости — будто я увидел то, что не предназначалось чужому взгляду.
— Кто тебе сказал, что я хочу ездить верхом? — он мгновенно ощетинился.
— Это я хочу прокатить молодого господина, — спокойно ответил я, указывая на себя. — Сезам очень спокойный конь. Я подложу под седло побольше подушек, и мы просто немного проедемся по лесу. До темноты вернёмся.
Усадьба Цзун занимала целую гору. За основными зданиями начинался густой лес. Иногда Цзун Шэньань выезжал туда с друзьями на охоту, но из зверья водились лишь косули, лисы, зайцы — ничего опасного.
Взгляд Цзун Яньлэя на мгновение потемнел сомнением. Он колебался, затем коротко кивнул.
— До темноты.
Сезам только что сошёл с транспортной платформы. Увидев меня издалека, он махнул хвостом и легко побежал навстречу. Седло ещё не успели снять, я велел принести плотные одеяла и аккуратно подложил их, смягчая посадку. Затем осторожно помог Цзун Яньлэю сесть в седло.
Сезам был среднего роста — около ста пятидесяти сантиметров в холке, как раз для подростков. Нам тогда было по тринадцать, тела ещё не окрепли, но Цзун Яньлэй уже вытянулся выше сверстников и без труда перебросил ногу через седло.
Когда он устроился, я упёрся ногой в стремя и вскочил позади него.
— Ты зачем тоже залез? — он неловко подался вперёд, стараясь отодвинуться от меня.
— А если вы вдруг упадёте? — я протянул руки, перехватил поводья поверх его ладоней и мягко потянул. Сезам послушно развернулся.
— Он и так еле плетётся. Как я могу упасть?
— Учитель говорил, что лошади пугливы. Лист упадёт на круп — испугается. Ногу запутает в лиане — тоже. Лучше перестраховаться.
Хотя говорил я это скорее для него: Сезам был спокойным, уравновешенным конём и редко чего-либо пугался.
Лес в закатном свете постепенно темнел; яркая дневная зелень сливалась в густую, почти чернильную массу, и только небо над головой пылало — будто кто-то перевернул палитру с красками, нарочно оставив самый яркий цвет напоследок.
Я не стал углубляться в чащу. Мы ехали по ровной земле у самой опушки, неторопливо описывая круги между деревьями. Сезам шагал мягко, размеренно; под нами едва слышно похрустывали сухие ветки.
В какой-то момент ветка молодой сосны свесилась прямо перед лицом Цзун Яньлэя. Я уже потянулся отвести её в сторону, но он опередил меня — сорвал с неё свежую шишку.
Это был его первый раз в седле — на такой высоте, над землёй. Всё вокруг казалось и знакомым, и чужим одновременно. Он вертел шишку в пальцах, поднёс к носу, осторожно вдохнул терпкий запах смолы — так, будто ему подарили редкую диковинку.
— Ты умеешь лазить по деревьям? — вдруг спросил он.
— Умею. В Цзэнчэне я часто лазил. Забирался за дикими ягодами, разорял птичьи гнёзда, собирал шишки… — кедровые орехи были хорошим источником жира, помогали пережить голод и входили в обязательные зимние заготовки народа Ву. — Когда вы поправитесь, я научу вас.
— Я? Поправлюсь? — он сжал шишку в ладони и рассмеялся. Смех прошёл по его телу лёгкой дрожью. — Хорошо. Тогда научишь.
Он не стал разоблачать мою ложь. Да и я сказал это просто потому, что так звучит лучше.
Мы молча делали вид, будто болезни и смерти не существует, будто мы всего лишь двое детей, случайно оказавшихся вдали от мира.
— Как думаешь, принцесса знает о моём происхождении? — спросил он так, словно вопрос его не задевал, но под моей ладонью я почувствовал, как напряжены мышцы его спины.
— Не знает. И даже если бы знала — ей всё равно.
— Она тебе сказала?
— Ну… если бы её это волновало, она бы не торопилась с помолвкой. Вы забыли? Она просила вас есть больше шпината, беречь себя. Если бы для неё было важно ваше происхождение, стала бы она так переживать?
Слова о принцессе подействовали мгновенно — кончики его ушей вспыхнули ярко-красным. Сидя позади, я видел это отчётливо. Меня вдруг пронзило странное, трудно объяснимое чувство — смесь возбуждения и тихого удовлетворения. Он по-прежнему не знал, что все «ответы принцессы» я выдумывал сам.
Солнце медленно опускалось за горизонт, вечер сгущался, и наша прогулка подошла к концу. Я слегка сжал бока Сезама, и он, уловив знакомые сигналы, сам направился к конюшням.
У стойла я спешился первым, затем подтащил приставную лестницу, которой пользовались дамы, поставил её к седлу и помог Цзун Яньлэю осторожно спуститься.
Он поморщился от запаха, но ничего не сказал.
Перед уходом он аккуратно погладил Сезама по голове и даже на мгновение прижался лбом к его широкому лбу.
— Спасибо.
Сезам фыркнул — будто ответил.
В тот вечер Цзун Яньлэй был в прекрасном настроении. За ужином он съел на полпорции больше обычного, а позже даже стал просматривать в сети дорогие седла, рассуждая, что для Сезама стоит выбрать полегче — чтобы ему не было тяжело носить двоих.
Это хорошее настроение длилось ровно до возвращения У Сили.
Когда она вошла в дом, Цзун Яньлэй как раз собирался принять лекарства. Управляющий Ли передал, что госпожа в дурном расположении духа и требует его немедленно. Он даже не успел проглотить таблетки — поспешил к ней.
И сразу же получил поток резких упрёков.
У Сили каким-то образом узнала о пари с У Сичэнем. Она была в ярости. Сказала, что он действует необдуманно, безрассудно и слишком самонадеянно.
— Его отец — глава семьи У, премьер Даланя, родной брат покойной императрицы. И, что важнее всего, он мой родственник, — лицо У Сили оставалось холодным, словно вырезанным из камня. — Я не понимаю, зачем ты это сделал. Ты чем-то недоволен мной?
Цзун Яньлэй попытался возразить:
— Я ничем не недоволен. Это У Сичэнь первым начал. Я всего лишь…
— Всего лишь что? — резко оборвала его У Сили. — Всего лишь дал всему Байцзину повод для насмешек и нажил себе влиятельного врага. Я говорила тебе: если за тобой не стоит сила, любая попытка сопротивления обернётся лезвием против тебя самого. Почему ты не запомнил?
— Я…
Лицо Цзун Яньлэя побледнело, стало почти прозрачным. Я понял — теперь мой выход.
— Госпожа, это не вина молодого господина. Это моя, — я опустился на колени, подполз ближе и дважды ударился лбом о пол. — Это я нажил ему врага. Накажите меня.
Обычно У Сили казалась мягкой, сдержанной, утончённой. Даже споря с Цзун Шэньанем, она не повышала голоса — максимум позволяла себе холодную иронию с лёгкой улыбкой. Я впервые видел, чтобы гнев так откровенно проступил на её лице.
— Думаешь, я тебя пощажу? — её голос звучал твёрдо, без малейшего колебания. — Уведите его. Десять ударов кнутом.
— Мама, он… он мне ещё нужен! — поспешно вмешался Цзун Яньлэй.
Она даже не повернула головы. Взгляд, обычно лёгкий, чуть насмешливый, скользнул по мне так, словно я был не человеком, а предметом обстановки.
— Ещё слово — и будет двадцать. Он всего лишь простолюдин. Нашёл одного — найдёшь и другого. И если не умрёт, то даже калекой сгодится.
Она договорила — и двое слуг уже тащили меня к выходу.
Меня вывели за пределы особняка, к лесу. Приказали снять верхнюю одежду и обнять обломанный сухой ствол дерева. Кора впилась в грудь и щёки.
Было темно. Они светили фонарями. Я не успел даже понять, кто из них будет исполнять наказание, как спину рассёк первый удар.
Кнут лёг поперёк позвоночника. Сначала — вспышка резкой, почти ослепляющей боли, от которой перехватывало дыхание. Затем острота слегка притуплялась, и на её месте возникало другое ощущение — будто сотни тонких игл вонзались под кожу.
Удар за ударом. Когда всё закончилось, спина пылала сплошным огнём, одежда липла к телу.
— Всё. Отведите его обратно.
Я дрожащими руками пытался застегнуть рубашку, но пальцы не слушались. В конце концов один из слуг молча помог мне.
Они предложили поддержать меня под руки, но я отказался. Опираясь только на себя, шаг за шагом, останавливаясь после каждых трёх, я добрался до своих покоев.
Моя комната примыкала к комнате Цзун Яньлэя — крошечная, без окон, без какого-либо личного пространства. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через его гостиную и спальню.
Я открыл дверь в гостиную — и замер.
Комната выглядела так, будто по ней прошёл ураган. Перевёрнутая мебель, разбитый фарфор, подушки, раскиданные по полу. Даже лекарства, которые Цзун Яньлэй не успел принять перед уходом, рассыпались среди осколков.
Я огляделся и лишь со второго взгляда заметил его — в тёмном углу. Рядом валялся опрокинутый торшер. Белая керамическая стойка треснула, но лампочка всё ещё горела, отбрасывая тусклый, дрожащий свет.
Осторожно переступая через стекло, я подошёл и медленно опустился на корточки.
— Молодой господин?
Он вздрогнул и поднял голову из-под скрещённых рук. Глаза были красными, воспалёнными, словно в них вот-вот выступит кровь. Сначала я подумал, что он плакал, но кожа под глазами оставалась сухой.
— Цзян Ман… — на предплечьях и пальцах виднелись ссадины с выступившей кровью. Непонятно, поранился ли он, когда швырял вещи, или сам себя царапал и кусал. — Мать сказала… Сезама отдадут У Сичэню. В качестве компенсации.
На мгновение у меня перехватило дыхание.
Перед глазами вспыхнули две сцены — У Сичэнь, забивающий до смерти своего чёрного коня, и Цзун Яньлэй, прижавшийся лбом к Сезаму.
Я попытался по привычке улыбнуться, сказать что-то ободряющее, но лицо не слушалось.
— Я… могу тайком его выпустить, — выдохнул я. — В лес. Может, у него будет шанс.
— Поздно. Его уже увезли, — голос звучал ровно, почти безжизненно. После вспышки ярости в нём осталась одна пустота.
Я замолчал.
— Цзян Ман, мать сказала, что мне не следовало сопротивляться. Значит, я и правда ублюдок. Гнилой ублюдок… так?
За три года я научился улавливать малейшие перемены в нём. Что-то было не так. Я коснулся его лба — кожа обжигала.
Он горел.
Для Цзун Яньлэя жар не был редкостью. Я прикинул — температура невысокая, скорее всплеск эмоций, чем реальная опасность. Жизни это не угрожало.
— Конечно, нет, — тихо сказал я и осторожно подтянул его к себе, позволяя устроить голову у меня на коленях.
Он послушно лёг. Глаза полуоткрыты — будто смотрит на меня, а будто сквозь, в пустоту.
— Я не доживу до совершеннолетия, — медленно произнёс он и закрыл веки. Словно сам себе вынес приговор и принял его.
Спина пульсировала болью, по коже стекал холодный пот. Я понимал, что должен подняться, позвать слуг, вызвать врача, выпить обезболивающее. Но не сделал ничего. Просто позволил ему лежать у меня на коленях и продолжил нашу общую, абсурдную ложь — ту, в которую мы оба делали вид, что верим.
— Нет. Ты проживёшь долго. Я здоров. Я могу разделить с тобой свою жизнь.
Он тихо усмехнулся — с лёгким, усталым презрением.
— Мне не нужна твоя жизнь… Не нужна…
Голос его растворился. Дыхание стало ровным — он уснул.
В разгромленной комнате повисла тишина. Лишь наши дыхания, переплетаясь, едва заметно нарушали её.
До того как я попал в дом Цзун, аристократия была для меня чем-то единым и безликим: высокомерные, праздные, утопающие в роскоши люди, смотрящие на народ Ву как на насекомых.
Потом всё изменилось. Аристократы обрели лица. Им тоже приходилось льстить, угождать, искать чьего-то расположения. Они тоже были связаны обязательствами рода, зажаты в чужих ожиданиях.
За одним родом стоял другой. Над аристократами — ещё более влиятельные аристократы. Пирамида, выстроенная слой за слоем, где одни пожирают других.
И тогда я понял одну вещь.
Простолюдины и аристократы не так уж различаются.
Через несколько дней из дома У пришла весть. Сезам якобы испугался во время езды и сбросил У Сичэня. На следующий день ему перебили ноги и оставили в стойле умирать. Тот самый жеребец, который всегда радостно махал хвостом и, как щенок, бежал навстречу людям, два дня мучился от боли, прежде чем сделать последний вдох.
Услышав это, я прежде всего предупредил всех слуг, имевших доступ к Цзун Яньлэю: быть осторожнее со словами. Если он спросит — отвечать, что о Сезаме ничего не слышали.
К счастью, когда жар спал, Цзун Яньлэй словно вычеркнул всё это из памяти. Он больше ни разу не упоминал Сезама.
И эта тайна осталась во мне — как и многие другие.
http://bllate.org/book/15171/1580439
