Когда Фэнбин вернулся домой, он встретил Юань Цзюлиня. Тот прибыл, чтобы передать императорский указ, и прождал его уже довольно долго. Оказалось, завтра Сын Неба отправляется на прогулку к горе Лишань и приглашает господина Ли сопровождать императорский кортеж.
Фэнбин принял указ и мимоходом уточнил, кто еще приглашен в свиту. Юань Цзюлинь ответил, что поехать могут все обладатели княжеских титулов в столице, а также чиновники выше пятого ранга и старцы старше восьмидесяти лет. Это была великая милость Императора — позволить им укрыться от холодов и насладиться горячими источниками. К югу от горы Лишань также находились любимые Императором угодья для облавной охоты; в этот раз было обещано множество наград, а стяги и знамена, развевающиеся подобно облакам, обещали величественное и прекрасное зрелище.
Поначалу Фэнбин хотел было отказаться, но неведомый порыв гордости внезапно взыграл в нем, и он неожиданно для себя согласился.
Он подумал, что будь то небесная милость или небесная кара — государь в любом случае не оставит его в покое, а раз так, то следует принимать судьбу со смирением.
Чуньши был еще слаб после тяжелого ранения и не мог сопровождать его. Из слуг, присланных помощником министра Яном, Фэнбин выбрал одного мужчину и одну женщину. Чуньши не находил себе места от беспокойства и до самой ночи ворчливо давал им наставления. Фэнбин не выдержал и рассмеялся, велев Чуньши немедленно лечь и не вставать.
Чуньши пришлось закутаться в одеяло, но он всё равно пробормотал:
— Уверен, всё будет хорошо.
— Будет что-то или нет, я всё равно должен ехать, — Фэнбин задернул полог его кровати. — К тому же теперь все знают, что при мне служит свирепый пес.
Чуньши издал короткий обиженный смешок.
Внезапно Фэнбин снова откинул полог. В ночном полумраке при свете огней хозяин и слуга встретились взглядами.
В этот краткий миг у него возникло желание рассказать Чуньши всё. Хотя в прошлом он привык нести это бремя в одиночку, сейчас он почувствовал: всё это уже не так важно.
Свет свечи дрожал в его глазах, словно готов был вот-вот погаснуть. Чуньши невольно опечалился; он уже лежал, но снова сел и тихо позвал:
— Господин?
Фэнбин резко очнулся от своих мыслей. Он похлопал по одеялу Чуньши и медленно произнес:
— Я думаю… возможно, мы уже не вернемся в Лаочжоу.
Чуньши замер. Но тут же отозвался:
— Где бы вы ни были, я буду сопровождать вас.
Фэнбин улыбнулся:
— Сейчас я жалею лишь о том, что три года после свадьбы жил, обманывая самого себя, пребывая в тумане. Мне следовало позволить Пэй Даню научить меня классическим книгам и искусству написания докладов(1), но я учился плохо. В конечном счете, я был лишь непутевым отпрыском знатного рода.
Чуньши покачал головой:
— У господина свои сильные стороны. Мягкость в общении, соблюдение приличий со старшими и младшими, умение не гневаться, когда тебя не понимают — во всём этом канцлер Пэй вам и в подметки не годится.
Фэнбин в конце концов присел на край его кровати и ущипнул слугу за щеку:
— Опять ты опоил меня своими сладкими речами!
Голос Чуньши зазвучал невнятно:
— Да что вы, я правду говорю! — Он помолчал. — Но есть одна вещь. Господин, вы… вы слишком добры. Осмелюсь сказать — порой, когда другие приходят притеснять вас, вы не желаете платить им тем же, предпочитая в одиночку глотать горькую воду. Это ведь и для вашего здоровья нехорошо.
Фэнбин легко рассмеялся:
— Возможно.
Чуньши подался вперед, его глаза были чисты:
— Вы помните, как однажды отравились во время ужина? Тогда вы только вернулись из дворца с наградами и на радостях немного выпили… К счастью, канцлер Пэй вовремя привел врача, но вы всё равно пролежали без чувств три дня. Как же я тогда извелся! Канцлер ушел допрашивать людей — он допросил каждого в поместье и едва не отправился забирать подозреваемых из чужих домов. Но тот негодяй, что подсыпал вам яд, укрылся в обители Шаоян.
Фэнбин слушал молча. У него остались воспоминания об этом случае, но не слишком глубокие. Не только потому, что он был без сознания, но и потому, что… вскоре после этого Пэй Дань развелся с ним.
Раньше у него не было сил и времени, чтобы разобрать этот пласт памяти.
— Как только канцлер Пэй услышал об этом, он сорвал со стены тот самый меч и собрался идти в Шаоян, но в этот момент вы очнулись и спросили, куда он идет. Канцлер сказал, что принц Юкэ хочет погубить вас. Помните, что вы тогда ответили?
— И что же я сказал? — спросил Фэнбин.
Чуньши пристально посмотрел на него и вздохнул:
— Вы, должно быть, были в горячечном бреду. Вы сказали: «Я никогда не вредил ему, почему же он хочет погубить меня?»(2).
Это действительно было в его духе. Фэнбин спросил:
— И что же ответил Пэй Дань?
— Он ничего не ответил, — Чуньши покачал головой. — Вы договорили и снова впали в забытье. Он убрал меч и вместе со мной ухаживал за вами, больше никогда не упоминая о наследном принце Юкэ.
— Знаешь, почему он не ответил? — внезапно произнес Фэнбин.
Чуньши посмотрел на него. Следующие слова дались Фэнбину с огромным трудом.
Он никогда прежде не связывал обрушившиеся на него несчастья с последующими поступками Пэй Даня, но теперь внезапно всё понял.
— Потому что он был убежден: старший брат решил погубить меня только из-за него, — сказал он. — Из-за его самоуверенности, его произвола, его безрассудства и его… неуместных чувств(3).
Воздух в комнате, прогретый жаровней, за тяжелыми занавесями был сухим и теплым, словно способным вместить в себя множество тайн. Чуньши сидел тихо, как маленький немой, не способный выдать секрет, и просто ошеломленно смотрел на Фэнбина.
Фэнбин выглядел почти расслабленным. И эта расслабленность придавала ему, обычному человеку, «не знающему гнева», налет некоторой отстраненной колкости.
Но это была лишь колкость, других ярких эмоций не осталось. Когда видишь всё насквозь, понимаешь: Пэй Дань был всего лишь глупым юношей. Он не сумел уберечь прекрасный сон, а когда тот разбился — возненавидел себя за неловкость рук. Но он не догадался обидеться на сам сон, который изначально был слишком тяжелым и хрупким.
Когда Чуньши уснул, Фэнбин принялся за умывание. В ночной тишине почти не было звуков. Он уже лег в постель и повернулся на бок, когда, поправив подушку повыше, услышал сухой шелест. Он сонно протянул руку и нащупал бумагу, которой была оклеена доска кровати; должно быть, матрас лежал неровно, и она показалась наружу.
Он весь испачкался в пыли, недовольно проворчал что-то себе под нос, снова встал, зажег огонь и взглянул на изголовье.
Это были несколько листков красной бумаги, на которых едва виднелись иероглифы. Одним махом он вытащил их — бумага была измята и порвана, но почерк был знаком.
Это был ханьский лишу — шрифт, которому Пэй Дань обучал его, водя его рукой, обнимая за талию перед письменным столом.
Фэнбин поднял подсвечник, стараясь разобрать стихи на красной бумаге, и медленно прочел вслух: «Вести о весне, как и твои обещания: жду долго, а их всё нет. Считаю дни до твоего ответа — сколько цветов расцветет, когда он придет?»
На бумаге были остатки золотой крошки — он догадался, что это праздничная новогодняя надпись. Он медленно обернулся, поставил подсвечник и расправил листки. В свете свечи проступило другое поблекшее стихотворение:
«Хоть весенние цветы и милы сердцу, весна в душе полна скорби. Весенний ветер веет и на юге, и на севере, но так и не принес тебя домой»(4).
В ночи глаза устали, а пыль с бумаги, пережившей не одну весну, заставила его закашляться. Он подавил кашель, хотел было свернуть бумагу, но от сильного нажатия она начала рваться. Он тут же разжал пальцы.
Холодный свет лампы, танцующие в воздухе пылинки.
Он придавил листки футляром для писем, чтобы их не унесло сквозняком, снова вымыл руки и, задув огонь, лег спать.
Эту ночь он провел без сновидений.
---
Примечания:
Для названия этой части романа автор использовал цитату из Ли Шанъиня (河内诗) - «Золотое седло против ароматных трав», которая отсылает к стихотворению о бренности и неизбежности встреч. Пэй Дань и Фэнбин — те самые «золотое седло» и «трава», которые снова оказались друг напротив друга в глуши.
(1)«Иерархия» и «Искусство докладов» - упоминание того, что Фэнбин жалеет о невыученных уроках государственного управления, показывает его духовный рост. Из «непутевого принца» он превратился в человека, который понимает цену власти и знаний.
(2)«Я не причинял ему зла» - эта фраза Фэнбина подчеркивает его прежнюю чистоту и наивность. Он не понимал, что в борьбе за власть не нужно «причинять зло», чтобы стать врагом. Достаточно просто быть чьим-то любимым человеком.
(3)«...Из-за его самоуверенности, его произвола, его безрассудства и его неуместных чувств» (自作多情» /zì zuò duō qíng) — эта фраза одна из самых эмоционально насыщенных в китайском языке, и её перевод на русский сильно зависит от контекста. В самом широком смысле она означает «самоуверенность и неуместные чувства». Фэнбин понимает, что Пэй Дань считал свою любовь к нему «слабостью», которая сделала Фэнбина мишенью для врагов. И чтобы защитить его, Пэй Даню пришлось «отрезать» его от себя — через развод и холодность.
(4)Стихи на красной бумаге (春帖) – своего рода «капсула времени». Текст про весенний ветер, который «не принес тебя домой», звучит как предчувствие долгой разлуки. Тот факт, что Пэй Дань писал это сам, подчеркивает его внутреннюю тоску.
http://bllate.org/book/14953/1422872
