— Чего ты разревелся? Повернись. — Юй Минъюй хотел услышать, что ещё нелепого может выдать Се Аньцунь, сколько слёз у него ещё в запасе.
Се Аньцунь молчал.
— Повернись. Я не повторяю по три раза.
Се Аньцунь понемногу пришёл в себя. Посмотрел на Юй Минъюя — осторожно, немного испуганно.
Се Аньцунь проглотил кровь со вкусом соли, которую сам себе пустил, искусав внутреннюю сторону щеки. Половина этих слёз была наиграна, половина — от боли.
Но слезливость, как оказалось, на Юй Минъюя не действует. Образ несчастной героини драмы, потерпел фиаско.
Если бы тот был персонажем в визуальной новелле, уровень симпатии, пожалуй, только падал бы с каждой минутой. Но Се Аньцунь был не новичком в этом мире. Он твёрдо верил в один проверенный временем принцип:
Чем более наивно ты выглядишь — тем проще тебя недооценить. А если тебя недооценивают — значит, забывают держать оборону.
— Ты… разочарован? — спросил Юй Минъюй внимательно всмотрелся в лицо Се Аньцуня. Казалось, в его голове что-то щёлкнуло. Чем-то странным он притягивал — этот новоиспечённый супруг, будто нарочно изображал невинность и неосведомлённость.
Причём делал это неловко, недостоверно, а под этой наигранной наивностью время от времени проскакивало нечто хищное. Амбиции. И это было… интригующе.
Се Аньцунь избегал взгляда. Но под этим невидимым прицельным обстрелом всё его тело будто вспыхивало. Кожа горела, как от огня, но по логике сейчас его лицо должно быть бледным — выжатым, смущённым. А не пылающим, как в бреду.
— Я просто… — голос чуть дрогнул. — Хотел знать, есть ли вообще границы. Или мне и вправду позволено быть ничьим. Даже в браке.
Юй наклонился ближе, опёрся локтем о подлокотник и заговорил мягче — так, как говорят с теми, кого хотят прижать к стене.
— Нет, Аньцунь. Ты не ничей. Но это не значит, что я тобой интересуюсь.
Удар. Чёткий, хлёсткий.
Се Аньцунь молча опустил глаза.
— Ты ведь думал, — продолжил Юй, — что кольцо на пальце даёт тебе власть. Что теперь ты имеешь право дуться и закатывать сцены.
— Но, извини, — он усмехнулся. — Ты — просто фикция.
— Хотя, — добавил он вкрадчиво, — если тебе так не терпится почувствовать себя супругом… ты всегда можешь начать с покаяния.
— Что?.. — Се Аньцунь замер.
Юй откинулся на спинку и усмехнулся.
— Например, как делают дети: «Прости меня, господин Юй, я был неправ».
Се сидел, опустив голову. Плечи дрожали.
— Прости… господин Юй, — прошептал он. — Я был неправ.
Всё было нарочно. Все эти благовидные слова — предупреждение. Всё это делалось специально, чтобы поставить его на место, причинить боль, оставить след. Чтобы научился не лезть, куда не зовут.
Так вот, даже если его обвивает плющ, тот, кого обвивают, вовсе не обязательно добрый и терпеливый муж.
Се Аньцунь опустил голову и замолчал.
Лу Ичжэнь, в свою очередь, всё прекрасно понял. Да, Юй Минъюй просто изощрённо дразнил мальчишку. Не день, а чёрная полоса. Он воспользовался затишьем и начал судорожно рыться в панели машины, ища музыку — лишь бы переключить внимание.
***
После регистрации брака Юй Минъюй больше не позвонил ни разу.
Се Аньцунь дал сотрудникам своей студии два дня отпуска и остался дома — собирать вещи, которые вскоре предстояло перевезти в Янъюань.
Как именно Юй сумел уговорить Ло Ин — оставалось загадкой. Но результат говорил сам за себя: она светилась от счастья, помогала складывать одежду с видом победительницы на церемонии вручения премий. В её глазах — ликование, на лице — самодовольная улыбка женщины, твёрдо уверенной, что её ребёнок достался в хорошие руки.
— Сынок, — бормотала она, аккуратно увязывая носки в пары, — у меня, знаешь ли, на мужчин нюх всегда был верный. Пусть замуж я вышла всего раз, но чую нутром: господин Юй — из тех, кто будет беречь. У него и рука деловая, и взгляд внимательный. Всё при нём. Тебе остаётся только жить и радоваться.
Она вздохнула мечтательно, но тут же нахмурилась:
— Хотя, скажи мне, почему без свадьбы? Сколько вы там встречались, скрытно, за спиной у матери? Ни словечка, ни полуслова… А я, как последняя дура, в Бишуйсе спрашивала всех подряд, не ищет ли кто приличного парня для моего сокровища, — с этими словами она закатила глаза так выразительно, что, казалось, весь потолок вздрогнул от обиды.
Слепая восторженность Ло Ин по отношению к Юй Минъюю была почти пугающей. Се Аньцунь понятия не имел, чем именно тот её так пленил.
Юй Минъюй был как лиса — красивый, гибкий, гладкий. Привык получать желаемое с помощью безупречной улыбки, за которой прятался яд. Эта улыбка действовала безотказно — на всех.
Поэтому Се Аньцунь хранил молчание. Он боялся сказать что-то лишнее.
Перед самым отъездом он обнял Ло Ин крепко, по-настоящему, и, вложив в голос всё тепло, которое смог собрать в этот миг, тихо сказал:
— Мам, я буду приезжать. Часто. Передай папе — пусть пьёт меньше. Я записал вас обоих на полное обследование. Не забудьте, хорошо?
Ло Ин прикрыла рот ладонью, сдерживая смех, и фыркнула:
— Ай да интонация! Словно на край света уезжаешь, а не в соседний город. Ишуй — он ведь крошечный. Я вот в Интай за кофе схожу, и глядишь — столкнусь с тобой. Захочешь — приезжай. А нет — сама нагряну. Вот увидишь.
Вот и вся её материнская тревога — быстрая, светлая, почти наивная.
Се Аньцунь хотел было сказать ещё что-то, но она, не дав ни слова вставить, подтолкнула его к машине и весело махнула водителю: можно ехать.
На этот раз за рулём оказался не Лу Ичжэнь, а незнакомый водитель. Се Аньцунь попытался осторожно выведать, куда тот делся. Водитель оказался человеком прямым:
— Господин Юй и секретарь Лу сейчас в Калифорнии, на переговорах. Уже два дня как улетели, вернутся не скоро.
Се Аньцунь откинулся в кресле. Ответ прозвучал глухо и отозвался внутри какой-то пугающей пустотой.
Брак оказался не финалом, а только прологом. Сейчас он — всего лишь «муж по документам».
Он вспомнил, как в день регистрации Юй произнёс те холодные, словно отточенные ножи, слова — прямо в машине. Ни капли нежности, ни попытки сблизиться. Одни границы, предупреждения и подчёркнутая дистанция. В этом не было места для иллюзий: Юй Минъюй не вложил в этот союз ни чувств, ни намерений.
Путь будет долгим. Возможно, со временем чувства можно взрастить. Или хотя бы их подобие.
Но что делать с тем, чему не прикажешь?
Теперь, когда на нём было клеймо Юй Минъюя, его тело будто перестроилось, узнавало только его. Старые способы — сдерживаться, перетерпеть — больше не срабатывали. Но и бегать за ним каждый раз, проскальзывать по ночам в его комнату, — тоже ведь невозможно.
Пока Се Аньцунь тону́л в этих мыслях, из сумки внезапно высунулась чёрная морда. Маленькое создание ловко вскарабкалось на сиденье, устроилось рядом, обвило лапки хвостом и ядовито протянуло:
— Ну что, прочувствовал? Полноценная роль. Брошенная, покрытая инеем, озябшая красавица. Муж не звонит, не пишет, не шлёт ни писем, ни голубей. Вместо свадьбы — пустой холл, вместо колец — молчание, вместо танцев — одиночество. Никаких подарков, никаких торжеств. Мужской мэймо не беременеет, ты в курсе? Так что чем ты, интересно, собираешься удержать Юй Минъюя?
— …
Се Аньцунь вздрогнул. Биггл, как всегда, выбрал момент безошибочно и с блеском влез туда, куда его никто не звал. Пальцы Се сжались на его хвосте так резко, что ехидное личико тут же застыло. Он не успел даже закончить фразу, как уже был запихнут обратно в сумку, а молния захлопнулась с сухим щелчком — до самого конца.
— Молодой господин Се, хотите, я помогу с багажом, когда выйдем? Сумка-то выглядит увесисто, — водитель обернулся, настороженно глянув на заднее сиденье. Кажется, сумка там только что… пошевелилась?
— Всё нормально, ничего страшного, — сухо улыбнулся Се Аньцунь. — Там внутри почти ничего нет, я сам справлюсь.
Машина въехала в ворота Янъюаня и тихо покатила к северо-западу. Под солнечным светом мёртвое озеро уже не казалось таким зловещим, как ночью — просто пустынное, дикие камыши и жухлая трава, от которых веяло заброшенностью.
У ворот маленького особняка их уже ждала тётушка — смотрительница. Она махала рукой издали, жмурясь от солнца.
— Тётя, я прямо тут машину оставлю! — крикнул водитель, опуская стекло. — Привёз молодого господина Се, сейчас сразу поеду.
— Хорошо-хорошо, — бодро отозвалась она, подхватывая одну из сумок. Не удержавшись, с явным интересом бросила взгляд на нового жильца. Се Аньцунь встретился с ней глазами — и тут же расплылся в робкой, почти мальчишеской улыбке, в одно мгновение становясь воплощением беззащитности.
— Здравствуйте, тётя.
Он, может, и не питал особой любви к людям, но производить нужное впечатление умел безупречно. А тётушка, северянка с добрым сердцем и слабостью к чистеньким, скромным юношам, тут же растаяла. Внутренние весы её симпатии склонились в его пользу с безоговорочной решимостью. Сияя, она радушно впустила Се Аньцуня в дом.
— Господин Юй уехал на пару дней. Если что понадобится — сразу ко мне. Голодным не ходи, я чего хочешь приготовлю, не стесняйся.
Комната Се Аньцуня находилась на втором этаже, по правую сторону коридора. Комната Юй Минъюя — чуть дальше, за лестничным пролётом. Не совсем по соседству, но и не на другом конце дома. Ближе, чем хотелось бы, и дальше, чем следовало.
Он осмотрелся. Новый дом встречал его сдержанным уютом, но в этой сдержанности уже слышался отголосок одиночества.
Се Аньцунь обвёл взглядом новое жилище. Если всё дойдёт до финального акта с разбитой сетью и мёртвой рыбой, придётся забираться в комнату Юя через окно — это единственный путь.
Нет, так дело не пойдёт. Нужно придумать способ попасть туда с достоинством. Без прыжков по карнизам и без ломающихся створок.
Он украдкой подошёл к двери Юй Минъюя, окинул её быстрым взглядом. На лице проступила тень.
— С каких это пор супруги спят врозь?.. — пробормотал он почти шепотом, как будто обращался не к двери, а к самому себе.
Едва Се Аньцунь переступил порог комнаты, как Биггл тут же начал бузить. С видом обиженного миниатюрного диктатора он важно прошествовал к центру помещения и заявил, что отныне отказывается делить кровать с хозяином, поскольку, цитирую, «достоин личного пространства, базового комфорта и хотя бы элементарного уважения к своей личности».
Се Аньцунь устало перевёл взгляд на его вечно взлохмаченный хвост и физиономию, полную вечной небритой наглости. У других мэймо — сущие сокровища: ещё в виде яйца подыскивают хозяевам партнёров, заводят бизнесы, выигрывают конкурсы. А он, Се Аньцунь, двадцать с лишним лет как живёт, а всё ещё носится с этим существом, как отец-одиночка с трудным подростком.
— Отвали, — мрачно отрезал он.
Шлёпнул Биггла по заду и, особо не раздумывая, соорудил ему гнездо из подушек в углу. Запихал туда мягкую игрушку, свернул одеяло валиком — комфорт по максимуму. Тот сразу вскочил, собираясь устроить полноценную сцену, уже втягивал в грудь воздух для визга — но вдруг дёрнул носом. Застыл. Понюхал ещё. Потом с подозрением огляделся, словно в комнате завёлся кто-то чужой.
— А телевизора тут нет, да? — процедил он с нарастающим осуждением. — Ты всерьёз решил, что я смогу заснуть, без сериалов? Это что вообще — заточение? Где здесь хоть капля цивилизации?
Се Аньцунь молча достал из сумки тонкий, чуть ли не карманный ноутбук и сунул его в гнездо, как заезженный родитель вручает планшет в обмен на тишину.
— Вот. Смотри. Только не ной.
Биггл с сомнением принял устройство, повертел в лапах, включил, проверил Wi-Fi — и, к неудовольствию хозяина, довольно кивнул.
— Ну, хотя бы не каменный век, — буркнул он, укладываясь на бок.
Внезапно шерсть на спине Биггла встала торчком, словно под порывом невидимого ветра, и всё его тело напряглось — теперь уже по-настоящему.
— Аньцунь… — прошептал он. — Ты не чувствуешь этот запах?
— Какой ещё запах? — насторожился Се Аньцунь, медленно оборачиваясь.
— Сам не пойму…
Биггл втянул воздух резко, глубоко, ещё раз, и снова. Запах был тонкий, почти неуловимый, тянулся из-под двери, снизу, лёгкой волной поднимался от лестницы. Смесь сухой древесной пыли и еле ощутимого аромата храмовых благовоний — будто кто-то долго и тщательно растирал в ладонях сандал.
Обычно такие запахи успокаивают, окутывают уютом, но сейчас от него всё внутри у Биггла сжалось. Нос сморщился, шерсть встала дыбом до последнего волоска.
— Слушай… — сказал он тихо, в тон понижая голос. — А ты точно уверен, что с этим домом всё в порядке? Я не из пугливых, ты же знаешь. Но у меня — мороз по коже. Прямо до хвоста. А это озеро за окном? Да это же мёртвая вода, зуб даю. И вообще… — он прищурился. — Ты уверен, что с Юй Минъюем всё действительно хорошо?
— Ну… — Се Аньцунь закрыл чемодан, выпрямился и равнодушно пожал плечами. — Это его родной дом. Дед ещё выбирал. Он сюда не напрашивался.
Он бы, может, отмахнулся от слов Биггла, но, даже без мэймовского чутья, чувствовал: в воздухе что-то не так. Неуловимое, как намёк, как взгляд со спины. Мелькнула мысль о той странной статуэтке Будды на первом этаже — слишком массивная, слишком чуждая для этой обстановки. Нечто в ней не вязалось с атмосферой.
Он достал из сумки камеру.
— Я на минуту вниз. Сиди тут тихо и не высовывайся. Потом принесу тебе что-нибудь перекусить.
На этот раз, в отличие от вечернего прибытия, Се Аньцунь мог рассмотреть первый этаж как следует. Ткань диванов, мягкий свет в абажурах, вышитые подушки, скатерть с чуть выцветшим орнаментом — всё дышало уютом. Никакой показной роскоши, всё просто и по-домашнему. Чувствовалась рука женщины, когда-то старательно делавшей это место живым.
Но взгляд Се Аньцуня задержался не на Будде — хотя именно ради него он спускался. Его внимание вдруг притянули детские рисунки на стене. Раньше он прошёл мимо, даже не взглянув. А теперь, глядя на аккуратные, чуть наивные линии и яркие мазки, он неожиданно понял: у маленького Юй Минъюя явно был талант.
Пока другие дети раскрашивали облака, домики с трубами и цветочки в уголках, Юй Минъюй в своём детстве уже пытался большего. На рисунках — люди, звери, птицы. Кошки, собаки, какие-то фантастические существа. Цвета — яркие, точно подобранные, композиция — удивительно собранная, особенно для детской руки. Но что-то в них всё же тревожило.
Глаза.
У всех животных были странные, почти человеческие глаза — миндалевидные, непропорционально большие, с тёмными, пустыми зрачками, в которых не отражалось ничего. Эти глаза словно смотрели на тебя откуда-то изнутри, слишком осознанно для детской фантазии.
Люди, изображённые на рисунках, тоже не были обычными. Взрослые и дети, кто-то высокий, кто-то ссутулился. Ни у кого — ни лица. Лишь чернильные пятна на месте черт, но одежда, аксессуары, позы — всё выдавало личности. Женщина в строгом ципао. Девочка с тонкими косичками. Кто-то с ножницами в руках. А в центре — мальчик. Сильно сжав ладонями змею.
Се Аньцунь прищурился и присел поближе. Это точно была змея? Или… просто длинный ремень? Шарф? Что-то другое?
Он не успел решить. Из кухни вдруг раздался резкий звук — будто дверь скользнула по направляющим, ударившись в край.
— Молодой господин Се! — донёсся снизу звонкий голос тётушки. — Ужинать будете? Два мясных, два овощных, нормально? Вы у нас солёненькое любите или сладенькое?
Се Аньцунь резко выпрямился, стряхивая с коленей невидимую пыль.
— Я всё ем, тётя, — ответил он, стараясь говорить бодро. — Что бы вы ни приготовили — мне подойдёт.
Тётушка поднялась по лестнице и тут же заметила тяжёлую камеру, висящую у него на груди. Та слегка перекосила ворот, будто навалилась на хрупкий позвоночник всей своей зеркальной серьёзностью.
— Ого! А это что у вас за махина? Небось килограмма два весит? Фотографируете что-то интересное?
— Это зеркалка. — Он слабо улыбнулся. — Я с ней обычно в поездки езжу, когда работаю. Собираю материал. Сегодня, раз уж всё равно чемоданы с собой — прихватил и её. У вас тут, — он оглянулся на стену с рисунками, — есть пара действительно интересных деталей. Можно немного пофотографировать?
Тётушка по сути была здесь лишь смотрительницей и не могла принимать решения за хозяина. Но ведь Се Аньцунь — не просто гость. Они с Юй Минъюем муж и муж. Между супругами — какая уж там формальность, особенно по части фотографий? Она уже было собралась рассмеяться и сказать что-то успокаивающее, как вдруг заметила за его спиной рисунки. И в следующий миг её улыбка замерла.
Она пришла в этот дом, когда Юю было восемнадцать. Янъюань пусть и не целый город, но слухи здесь расходятся по округе с не меньшей скоростью. То, что происходило с Юй Минъюем — она знала не понаслышке.
Этот дом… он не просто странный. Он словно съедает тех, кто в нём живёт. И ты — лишь смотришь со стороны, потому что ничего сделать не можешь.
Не раз она пыталась ненавязчиво предложить Юй Минъюю переделать интерьер, отремонтировать, обновить. Он каждый раз вежливо, но твёрдо отказывался.
Обычный человек избегает неприятного. Если что-то можно не вспоминать — он не вспомнит. Но Юй Минъюй был другим. Каждый угол, каждая трещина здесь — как крючок в прошлом. Даже эти жутковатые детские рисунки на стене.
— Эти рисунки… это всё Юй Минъюй рисовал? — Се Аньцунь всё ещё глядел на стену. — Я просто хотел разглядеть, что именно он изобразил…
http://bllate.org/book/14471/1280311
