Глава 2
Слухи, как известно, доходят до их усадьбы последними.
«Так что же получается? Дочь левого министра, которая изначально была невестой господина Джихана, расторгает помолвку и выходит замуж за господина из бёльдана?»
«Господин из бёльдана скоро должен занять должность, вот господин и просчитал всё на несколько ходов вперёд. Раз старший сын в таком состоянии, он выбрал запасной вариант».
«Ох, чую, тут снова грянет скандал. Неужели господин Джихан с его-то скверным характером это так оставит?»
Сливовый чай в руках Джихана успел остыть.
«Скверный характер», значит. Что ж, это правда. Будь он прежним, он бы за такие вольные речи разбил о головы слуг чайные чашки, а после велел бы всю ночь избивать их, завёрнутых в соломенные циновки. Но сейчас у него не было на это сил. Вернее было бы сказать, что от череды несчастий он наполовину лишился рассудка.
Брак с семьёй министра изначально предназначался Джихану. И хотя помолвка была лишь устной договорённостью, они уже прошли ритуал мунмен и даже пили чай с девицей в присутствии старейшин рода.
(*문명 (問名мунмен) – ритуал официального запроса потомственного имени невесты, характеризующийся предварительной договоренностью между семьями. С точки зрения конфуцианской семьи, брак должен объединять семьи с разными фамилиями.)
Вот только будущий тесть, левый министр, был тем ещё хитрым змеем. Услышав, что Джихан после сдачи предварительных экзаменов совсем забросил книги, он постоянно увиливал и откладывал заключение брака. Официальной причиной было то, что нужно дождаться, когда Джихан как следует сдаст государственный экзамен и получит хороший результат.
Брак — это не дело одних лишь жениха и невесты. Это союз двух семей. В руках старших была сосредоточена алчная жажда укрепить своё влияние через женитьбу детей. И вот, когда Соон с отличием сдал экзамен и готовился занять должность, этот змееподобный старик, несомненно, повернул голову в его сторону.
Слуги, шептавшиеся под беседкой, вскоре ушли. Маки, словно только этого и ждал, начал пыхтеть от злости.
«Они что, с ума сошли? Где это видано, так языками чесать? Молодой господин, что прикажете? Наказать их и отправить в управу?»
Маки был сыном старшей служанки. Единственный ребёнок в семье, он с малых лет рос рядом с Джиханом, у которого не было ровесников, — был ему и другом, и руками, и ногами. Поэтому он лучше всех знал извращённый характер Джихана.
«Мальсан, Кытбок, Чоок… кто там ещё был? Они что, бессмертные, раз жрут тёплый рис и несут всякую чушь? Нет, я этого так не оставлю. Всех до единого изловлю и устрою им допрос с пристрастием».
Эта чрезмерная реакция вызвала у Джихана раздражение. Было совершенно очевидно его намерение — нарочно заступаясь, отвести искру от себя. Джихан допил остывший чай и со стуком поставил чашку на стол.
«Довольно. Прислуга после тяжёлой работы иногда собирается и обсуждает большие и малые дела семьи. Добродетель господина — делать вид, что ничего не знаешь».
«И всё же… Ох, как обидно. Если подумать, то и господин бывает очень жестокосердным. Как можно было отдать невесту родного сына - сыну покойного друга? Хорошо звучит — “приёмный сын”, а на деле ведь совершенно чужой человек, не так ли?»
Пропуская болтовню Маки мимо ушей, Джихан погрузился в свои мысли.
До сих пор он предпочитал не нападать на Соона в открытую, а действовать тоньше, изолируя его. Теперь эти благородные методы не сработают. Тот отнял у него отца, отнял невесту, а теперь пытается отнять и всю семью.
Я верну всё. Любой ценой. И если для того, чтобы вернуть украденное, придётся нарушить все законы чести — да будет так.
Джихан вынул из рукава кошель и протянул его Маки.
«Тебе нужно сейчас же пойти на рынок и найти одного человека».
***
«Это удел императора».
Слепая шаманка, ощупав пальцами бумагу с описанием внешности Соона, подняла голову.
«Он рождён в день Кёнсин, а в земных ветвях его судьбы — Ин, Син, Са и Хэ. Это удел Сасэн».
«Удел Сасэн...» — Джихан вслух повторил слова шаманки. — «Что именно это значит?»
«Это значит, что он может по своей воле повелевать демоном с мечом во рту. Тронь его не так — и получишь страшный ответный удар».
(*Кёнсин — один из 60 знаков шестидесятеричного цикла, используемого в восточных календарях и астрологии.
Ин, Син, Са, Хэ — Тигр, Обезьяна, Змея, Свинья; четыре из двенадцати земных ветвей, символизирующие путешествия и перемены.
Сасэн — дословно «четыре жизни» или «четыре рождения», особый и сильный тип судьбы в корейской астрологии, связанный с четырьмя вышеупомянутыми земными ветвями.)
Джихан сглотнул и слегка отпрянул назад.
«Этому человеку на роду написано: либо он поборет других, либо погибнет. Поэтому он будет бороться за свою жизнь ещё отчаяннее и яростнее. Если перед ним встанет тот, кто желает ему зла, он не отступит, пока не вырвет его с корнем».
«Но он низкого происхождения, его род неизвестен. Как такой ничтожный ублюдок может...»
Белые глаза шаманки медленно обвели пустоту.
«Он знатного рода. Не менее благородного, чем твой. Однако, вероятно, в поколении его родителей на семью пало проклятие, и она пришла в упадок. В детстве он наверняка не раз был на волосок от смерти. Огромную помощь ему оказал благодетель, появившийся, когда ему было около десяти. Так он с трудом преодолел полосу неудач, и теперь его положение прочно. Впереди его ждут лишь слава, успех и триумфальное шествие».
«...»
«Оставь это. Никому не сломить дух того, кто одолел злой рок и обрёл свою удачу».
Джихан посмотрел на листок с картой судьбы Соона и крепко сжал его в руке. «Триумфальное шествие». Если верить этому предсказанию, он не только получит власть над их семьёй и будет вертеть двором как захочет, но однажды поглотит и всю страну.
«Полный вздор».
Он не то чтобы слепо верил в предсказания, но и отмахнуться от них как от пустой болтовни было сложно. Эта слепая шаманка считалась самой сильной в округе. Говорили, что её дар не знает равных во всей стране, ведь она была вольна входить не только в резиденции высокопоставленных чиновников, но и во врата самого дворца.
«Я заплачу любую цену», — нетерпеливо сказал Джихан, придвигаясь вплотную к столику. — «Неужели нет никакого способа?»
«Способа чего? Уж не просите ли вы меня сотворить тайный заговор?» — хмыкнула шаманка. — «Я ведь сказала, что он неумолим. Если его не трогать, он не нападёт. Но если тронуть его не так, то даже мне не дожить до старости. Я не напишу заговор ни за тысячу, ни даже за десять тысяч нян. Убирайтесь прочь».
Холодно бросив эти слова, шаманка опёрлась о столик и отвернулась. Взгляд Джихана на мгновение стал ледяным, и по комнате будто бы пробежал холодок.
Его голос, ставший на тон ниже, нарушил гнетущую тишину.
«Слушай сюда, старая шаманка».
Слепая, собиравшаяся было встать, замерла.
Джихан пристально смотрел на цветок лотоса, нарисованный на стене. От внезапного порыва ветра загрохотала раздвижная дверь, и пламя свечи сжалось.
«По-твоему, я тебя сейчас о чём-то прошу?»
«…»
«Похоже, ты и впрямь ничего не боишься. Но раз ты так сильна, то должна и собственную судьбу знать. Как по-твоему, в чьих руках сейчас нить твоей жизни?»
Джихан поднялся. Глаза шаманки, будто подёрнутые белой плёнкой, беспокойно забегали. Глядя на неё сверху вниз, Джихан стиснул зубы.
«Боишься? Что ж, тогда я приму удар на себя».
Он схватил её за небрежно завязанный узел седых волос и запрокинул ей голову. Пока она беззвучно глотала стон, Джихан прошипел ей на ухо, отчётливо произнося каждое слово:
«Этот твой «злой рок»… Я приму его на себя вместо тебя. Так что хватит ломаться и выкладывай способ».
«На вас в этом году и так уже лежит печать Пэкхо Тэсаль. Неизвестно, где и когда вас настигнет удар и вы падёте замертво».
(*Пэкхо Тэсаль — досл. «Великий губитель Белого Тигра», злой рок в корейской астрологии, предвещающий внезапную, часто насильственную смерть или несчастный случай.)
Джихан замер. «Пэкхо Тэсаль» — это, говоря прямо, встреча с тигром-людоедом. Покойная мать не раз говорила ему, что, когда приходит этот рок, нужно сидеть дома и не приближаться ни к чему опасному. Некоторые дворяне, слепо верившие в предсказания, в этот период даже притворялись больными и не покидали своих комнат.
«Вы — как дерево ранней весной, полное влаги. Ствол ваш мягок, а корни слабы, так что стоит лишь слегка качнуть, и вас вырвет с корнем. А вот он…» — пепельные глаза слепой шаманки с сожалением смотрели на Джихана. — «Он — кусок железа, покрытый инеем. Острый, крепкий стальной топор. Как по-вашему, что случится, если он ударит по вашему стволу?»
«Не неси чушь, говори способ».
Он ещё раз дёрнул её за волосы, а затем, подтащив дрожащее тело, швырнул обратно к столику.
Сасэн, Пэкхо Тэсаль — он ничего не хотел об этом слышать. В голове было только одно: препятствия нужно устранять.
Даже не видя его, можно было ощутить смертоносную ауру, исходившую от Джихана, который, стиснув зубы, пытался унять дыхание. Слепая, явно не ожидавшая такой ярости, покачала головой и глубоко вздохнула.
И в этот миг…
Дзззиииинь.
По маленькой комнате пронёсся ветер, и пламя свечи заколебалось. В ушах зазвенело.
Шаманка, словно одержимая, резко вскинула голову, улавливая движение. Её незрячие глаза быстро метнулись за трепещущим огоньком.
До её слуха донёсся шёпот богов. Хи-хик, хи-хик, — жуткий, непристойный смех заполнил святилище.
Предсказание явилось. Шаманка перестала дрожать и, издав странный смешок, какого раньше не издавала, произнесла:
«Используйте похоть».
Она, словно зрячая, спокойно протянула руку и, сжав пальцы, погасила трепещущее пламя свечи.
«Этому человеку от рождения предначертана чрезмерная похоть. Если хотите причинить ему вред, не остаётся ничего, кроме как использовать эту возможность. Это единственный способ, что я могу предложить».
«…»
«Я назову вам благоприятный день».
После этого Джихан с большим трудом достал сильнодействующее средство. Его контрабандой ввезли из Цин через бродячих торговцев, и люди звали его «отваром токкэби». Среди повес и гуляк оно давно славилось как возбуждающий галлюциноген, но достать его было нелегко — из-за высокой опасности оно было под строжайшим запретом в стране.
Говорили, что от одной чашки «отвара токкэби» тело разгорается так, что эрекция не прекращается.
От двух чашек человек поддавался животной похоти и становился неотличим от зверя, а от трёх — терял сознание и не мог очнуться полдня.
Джихан взял свёрток с зельем и вошёл в кладовую главного дома, которой сейчас никто не пользовался.
Ещё раз убедившись, что вокруг никого нет, он поднёс завёрнутое в бумагу зелье к носу и вдохнул запах. Терпкий и едкий. В тот же миг в памяти всплыло отвратительное воспоминание.
Джихан уже сталкивался с этим запахом. Несколько лет назад в «Чхэхонгаке», самом известном увеселительном заведении столицы, сын высокопоставленного чиновника, известный на всю округу как первостатейный развратник, угощал «отваром токкэби» лишь тех, кому доверял.
Собравшись в самой потаённой комнате «Чхэхонгака», молодые парни и девицы с горящими глазами потянулись к чашам с отваром. Джихану это было не по душе, и он не притронулся к напитку, но учёные мужи и кисэн, выпив свою долю, спустя пару часов начали безумно хохотать и срывать с себя одежды.
Толпа людей с расфокусированными взглядами, обезумев, набрасывалась друг на друга.
Среди них нашёлся и тот, кто попытался накинуться на Джихана, спокойно сидевшего в углу и курившего свою трубку. Это был тот самый сын чиновника, что и принёс зелье. Когда Джихан, грязно выругавшись, со всей силы ударил его кулаком в висок, тот лишь расплылся в сальной ухмылке, пуская слюни.
«Ну а что? Ты ведь так и выглядишь… Словно просишь, чтобы тебя поимели».
С него стащили штаны, порвали одежду, вцепились в грудь. Только тогда он понял, что опьянённые «отваром токкэби» становятся вдвое сильнее обычного. Если бы он несколько раз не ударил его кулаком в нос, ему бы точно не поздоровилось.
После этого сын чиновника ещё несколько раз тайно подмешивал зелье в напитки, недвусмысленно угрожая Джихану. Из-за этого он перестал ходить на встречи учеников академии Чунбу и общался лишь с несколькими близкими друзьями со времён учёбы. Воспоминания о том дне, словно наваждение, ещё долго преследовали его.
И вот теперь он сам купил эту дрянь.
«…»
С отвращением посмотрев на свёрток, Джихан спрятал его в самый дальний угол полки.
http://bllate.org/book/12425/1219498
