Нельзя было провозгласить её императрицей. Пусть бы уж возвели хотя бы в высшую или главную наложницу — и то было бы терпимо. На миг Сяо Кэ даже допускал такую мысль, но сердце его сопротивлялось всеми фибрами. В эту эпоху строго чтили различие между рождёнными от законной жены и от наложницы. Лу Цинчань изначально обручали с третьим принцем именно как будущую первую императрицу. А теперь, попав к нему, она словно опустилась на полголовы ниже. И в душе у него оставалось чувство вины перед ней.
Разделение по происхождению давило на людей, будто громадная гора. Даже самый любимый сыном прежнего государя третий принц всё равно обязан был кланяться наследнику престола, когда находился вне дворца.
В мире — река Жошуй, три тысячи потоков, но кроме Лу Цинчань он ни к кому не питал чувств. Он хотел честно и открыто взять её в жёны, чтобы она прошла через врата Цяньцин и стала единственной, кто мог бы стоять рядом с ним на равных.
Ему нравилось, как она носит алый цвет, нравилось, как сверкают на ней жемчужины с востока, нравилось, как выглядит её церемониальный наряд с вышитым девятихвостым фениксом. Все эти символы власти — яркие краски, узоры, драгоценности — он мечтал даровать ей вместе с безграничной славой.
Глядя на женщину, сидевшую при свете лампы, Сяо Кэ не мог разгадать её мыслей. Любой, кого таким образом заточили во дворцовых покоях, без титула и положения, живя в павильоне Чжаорэнь, наверняка испытывал злобу и обиду.
Именно поэтому он не поселил Лу Цинчань ни в одном из шести восточных или западных дворцов. Он просто не знал, желает ли она стать его женщиной. Несмотря на то что он — сын небес, избранник судьбы, именно эта хрупкая и стройная женщина казалась ему песком в ладони: если расслабишь пальцы — высыплется на землю, а если сожмёшь крепко — всё равно просочится сквозь щели. Но отпускать её он не собирался. Пусть даже придётся применить силу или пойти на крайние меры.
Любовь императора всегда смешана с иным — со властью, желанием, политикой и брачными союзами. Но для этой женщины Сяо Кэ хотел дать нечто более чистое.
В ту ночь, после ухода Лу Цинчань, Сяо Кэ долго стоял перед картиной «Тысячи ли великой реки и гор». Его взгляд скользил по изящным изгибам рек и гор, каждая линия которых была символом величия и блеска, но в то же время всё это казалось холодным и бездушным.
Иногда он думал о Гун Чэнхэ, иногда — о Лу Цинчань. Вспоминал строки поэта Хэ Чжу, которые они читали в юности вместе с Гун Чэнхэ: «Скорбь от гор и вод, в руках семиструнная цитра. Взгляд провожает улетающих журавлей».
Люди чаще всего сожалеют не о том, чего не получили, а о том, что однажды имели и упустили.
*
В один из дней в Кабинете учёных Сяо Кэ разобрал доклад управляющего соляной монополией двух провинций Хуай и обсудил дела с министрами. Главный советник Академии Баохэчжэнь, Чжао Синтай, поднял вопрос об устройстве нового отбора наложниц для государя. Сяо Кэ сослался на траур по бывшему государю и отказался. Но Чжао Синтай не сдавался и предложил хотя бы выбрать несколько девушек из семей чиновников пятого ранга и выше, чтобы они служили при дворе в качестве наложниц.
Сяо Кэ слушал всё это, и лицо его становилось всё холоднее. Он швырнул доклад на стол:
— Этот вопрос будет рассмотрен позже.
Все чиновники в зале упали на колени. Чжао Синтай, однако, продолжал настаивать:
— Ваше величество, наследие императорского рода — это основа государственного благополучия. Вы трудитесь не покладая рук ради процветания Поднебесной, но нельзя допустить, чтобы трон остался без преемника. Шесть дворцов пусты, государь не устраивает отбора и не берёт наложниц. Неужели в гареме завелась какая-нибудь соблазнительница, которая околдовала ваш разум? Если не избавиться от этой змеи, впившейся в плоть, как от гнилостной язвы…
— Чжао Синтай! Ты зашёл слишком далеко! — взорвался Сяо Кэ. Он схватил фарфоровую чашу и швырнул прямо в Чжао Синтая. Чай облил того с головы до ног, но старик всё равно пополз вперёд на коленях:
— Учёный умирает, давая совет; воин — в бою. Я получил повеление от прежнего государя и обязан ставить интересы вашего величества и государства превыше всего!
— Фан Шо! Выведите его и дайте тридцать ударов палками!
Чжао Синтай был старым сановником времён бывшего государя, его волосы уже поседели. Почти все чиновники, присутствовавшие в Кабинете учёных, хоть раз получали от него покровительство или помощь, и теперь все хором стали просить пощады. Гнев Сяо Кэ не утихал; он готов был приказать вывести и их тоже. Его взгляд упал на босханьскую курильницу в углу комнаты. Сегодня здесь жгли благовония лунсюань, и он вдруг вспомнил, как Лу Цинчань однажды зажигала аромат в этом самом зале.
Как можно было позволить этим грубыми и грязными словами коснуться плеч этой женщины, чистой, будто вымытой в родниковой воде? Он вновь представил её влажные глаза и услышал её голос: «Государь сегодня намерен вершить казни?»
Ярость в груди внезапно утихла наполовину. Сяо Кэ положил руку на стол и холодно произнёс:
— Ладно. Лишить его половины жалованья на полгода. Выведите Чжао Синтая.
Такие слова были несвойственны императору. Обычно он не терпел возражений и никогда не отступал от своего решения. Но поскольку перед этим он уже приказал наказать старика, стража вывела Чжао Синтая, и чиновники больше не осмеливались говорить ни слова.
Сяо Кэ всегда был сдержанным и немногословным. Бывший государь и свергнутый император Сяо Жан отличались от него: оба были более мягкими и спокойными, порой беседовали с министрами, а в хорошем расположении духа даже устраивали пиршества. Сяо Кэ же был словно далёкий и холодный символ — достаточно уважать и бояться его издалека. Он сам был неприступной крепостью, а его сердце — медной стеной, которую никто не мог преодолеть, не нарушая границы между государем и подданным.
Многие его уважали и боялись, но не было ни одного, кто мог бы угадать мысли императора или взглянуть на мир его глазами.
*
После совещания Сяо Кэ оставил Лу Чэнвана.
— Посмотри на это, — протянул он золотистую тонкую книжицу.
Лу Чэнван встал, принял её и раскрыл. Его лицо побледнело: внутри находился проект указа о возведении в ранг главной наложницы. От испуга он чуть не уронил книжицу.
— Ваше величество, этого нельзя делать… — Лу Чэнван опустился на колени. — Вы ведь знаете, Ваше величество, Цинчань была обручена… с тем самым принцем из Управления по делам императорского рода. Должность главной наложницы равна второму трону. Такое решение вызовет волну пересудов! Сейчас, в начале вашего правления, самое время утверждать добродетель и милосердие. Если вы сейчас потеряете доверие народа, потом придётся прилагать огромные усилия, чтобы восстановить его.
Иногда Сяо Кэ находил поведение Лу Чэнвана забавным. Каждый раз, когда речь заходила о Лу Цинчань, тот говорил так, будто речь шла о совершенно постороннем человеке. Эти придворные лисы, прожившие десятилетия при дворе, прекрасно знали, кого следует пожертвовать, а кого сохранить. Сяо Кэ ясно видел: Лу Чэнван рассматривал Лу Цинчань как пешку, которую можно выбросить, и даже боялся, что она потянет за собой весь род матери. Такое показное «великое самоотвержение» казалось Сяо Кэ глупым и смехотворным.
Он даже почувствовал, что Лу Цинчань не заслужила такого отношения.
Этот указ давно был подготовлен, но Сяо Кэ всё не решался его обнародовать. Однако теперь, когда вопрос подняли всерьёз, откладывать больше было нельзя.
Честь — самое ценное, что есть у женщины. Она определяет всю её жизнь, богатство, достоинство и уважение мужа. Если бы не проклятие «небесной звезды-одиночки», в руках Сяо Кэ сейчас лежал бы указ о возведении её в императрицы.
— Этот указ составлен для Лу Цинчань, а не для тебя. Мне не нужно твоё одобрение, — спокойно сказал Сяо Кэ, отхлёбнув глоток чая. — Я слышал, что говорят за моей спиной. Пусть пока считают, что я берегу её. Когда страсти улягутся, решим остальное.
Эти слова оставляли пространство для манёвра: можно было истолковать их и как милость государя, и как проявление его самонадеянной заботы. Но в любом случае это было нечто хорошее — удивительно, что такой человек, как Сяо Кэ, способен проявлять заботу о женщине. Однако Лу Чэнван понимал: самые трудные испытания, вероятно, ещё впереди.
Сяо Кэ сменил тему и заговорил о делах государства куда увереннее:
— Прикажи Министерству юстиции тщательно расследовать дело Ли Шоуе. В Министерстве финансов слишком много недостач. Особенно проверьте его связи на юге.
Лу Цинчань получила указ во второй половине дня. Тонкая золотая книжица, покрытая чистым золотом, была составлена советниками в Зале выдающихся деятелей с использованием самых возвышенных и изысканных выражений. Её пальцы скользнули по слегка шероховатому золотистому узору на обложке, и она долго сидела под навесом, не произнося ни слова.
Трудно было представить, какие мысли крутились в голове того человека, когда он принимал это решение. Слова «главная наложница» были облачены в золотистую оболочку имперской власти, словно роскошный церемониальный наряд, мерцающий богатством и величием. Лу Цинчань не могла понять, какие чувства вызывает у неё этот указ. Много лет она плавала в этом сияющем золотом клетке, привыкла покорно принимать всё, что даёт судьба, и даже забыла, как думать самостоятельно.
Не то чтобы она радовалась или нет, хотела или не хотела. Воля государя — благодать или кара, и всё это — милость небес.
Указ принёс Фан Шо. После того как Лу Цинчань приняла его, он с улыбкой сказал:
— Государь повелел отвести вам дворец Чэнцянь. Его дважды ремонтировали в эпоху Тайцянь. Сегодня утром там полностью обновили убранство, и всё уже расставлено. Госпожа, назначьте день, когда прикажете переносить вещи.
Лу Цинчань тихо поблагодарила и велела Цзылин наградить слуг, принёсших указ.
*
А в столице тем временем разгорелся настоящий бунт. Снегопадом посыпались доклады в Кабинет учёных Сяо Кэ — от министерств, от Академии Ханьлинь, от совета министров, отдельные и коллективные прошения.
В истории не было прецедента, чтобы возводили в главные наложницы без предварительного назначения императрицы, да ещё и женщину, уже обручённую ранее. Учёные мужи, искушённые в древних и новых текстах, готовы были скорее умереть, чем допустить такое осквернение ритуалов, и колени свои клеили к красным каменным плитам у врат Зала Цяньцин.
Противостояние между государем и подданными никогда не прекращалось, но впервые с момента восшествия Сяо Кэ на престол оно достигло таких масштабов — и всё из-за Лу Цинчань.
Летняя жара уже вступила в свои права. Без льда в залах было невозможно находиться, не говоря уже о том, чтобы стоять под палящим солнцем перед Залом Цяньцин. Несколько чиновников уже потеряли сознание, но другие упрямо стояли на коленях, пока их лбы не покрывались кровью. Сяо Кэ смотрел на это с мрачным лицом и не обращал внимания.
«Правила! Правила! Всё только о правилах!» — он слышал это слишком часто. Даже достигнув нынешнего положения, он всё ещё был связан множеством пут. И даже защитить одну-единственную женщину ему мешали одно за другим препятствия.
Так прошло три дня. Сяо Кэ даже отменил одно утреннее совещание у врат, показав, что не собирается отступать ни на шаг. Часть чиновников сдалась и предложила компромисс: если государь возьмёт другую женщину в императрицы, а Лу Цинчань назначит просто наложницей или младшей наложницей, это не нарушит ритуалов.
Но Сяо Кэ, сидя в Кабинете учёных, спокойно произнёс, и солнечный свет очертил на его лице резкие, холодные черты. На его жёлтом повседневном халате не было ни единой складки:
— Пусть стоят на коленях.
Лу Чэнван тайком поднял глаза.
На самом деле он никогда по-настоящему не признавал власть Сяо Кэ. Тот был рождён от низкородной матери, которую император не жаловал. Хотя обычно говорят, что мать возвышается благодаря сыну, сын тоже может унаследовать статус матери. Обычный принц, отправленный из Запретного города в Фэнтай, казался всем дальним от трона. Да и сам он никогда не проявлял стремления к власти.
Поэтому, когда бывший государь внезапно скончался в Чанчуньском саду, Лу Чэнван вместе с другими советниками подделал указ о передаче престола третьему принцу. Указ был подложным, но бывший государь действительно отдавал предпочтение третьему сыну, а Лу Цинчань должна была стать его законной женой. Никто не ожидал, что Сяо Кэ когда-нибудь воспротивится.
Этот холодный и безжалостный император с самого дня коронации внушал всем страх. Возможно, виной тому была надежда на лучшее, а может, все уже испытали на себе его железную волю. Этот молодой государь вовсе не был милосердным правителем — в годы своих походов он был для врагов настоящим владыкой ада.
Но именно он сказал тогда Лу Чэнвану, что хочет дать Лу Цинчань достойное положение.
Лу Чэнван не мог понять, что чувствовал в этот момент. Он не знал, какие планы строит государь относительно его дочери. Но, глядя на сжатые губы Сяо Кэ, он впервые по-настоящему увидел этого юного императора.
У него была лишь одна дочь, но за его спиной стояла честь всего рода. Бремя ответственности не позволяло ему думать только о ней. Лу Цинчань с детства не жила с ним, и их чувства были слабы. Если всё это правда, то в глубине души он начал радоваться за дочь — но вместе с радостью в сердце закралась тревога.
http://bllate.org/book/11934/1066863
Готово:
