Прошло ещё несколько дней, и настал день рождения Цинь Шэнчжи. В прежние времена непременно устраивали пышный банкет и приглашали множество дружественных чиновников в дом, чтобы шумно отпраздновать. Однако до окончания сорокадневного траура по наследному принцу было ещё далеко, и потому ни в коем случае нельзя было устраивать громких торжеств — всё веселье пришлось отложить, дабы не вызвать недовольства императора.
Подарки присылали лишь тайком. Руань Фаншу весь день провела в хлопотах: распределяла дары, составляла списки и принимала людей, прибывших от разных семей. К вечеру ей пришлось достать прошлогодние записи, чтобы свериться со старыми списками и обдумать, как надлежащим образом ответить на каждое внимание.
На следующее утро, после завтрака, Руань Фаншу велела позвать Цинь Чань в главный зал — мол, есть поручение.
Она показала дочери вещи, присланные Цинь Мяо.
— Это фиолетово-баклажанная курильница в виде Гуаньинь, которую так долго искал твой отец. Как же хорошо, что твоя сестра нашла её и прислала! Эту оставим у себя. А эти две баночки «бархатной пасты из лепестков» — для тебя. Намазывай, когда комары покусают. Забирай их в свои покои.
Руань Фаншу велела служанке Цинтао взять белые фарфоровые баночки. Та, прихватив и квадратную парчовую шкатулку, в которой они лежали, быстро унесла всё в комнату Цинь Чань.
— Что же касается остальных вещей, тебе нужно съездить в Дом Маркиза Синьхоу. Мы добавим к ним ещё кое-что и отправим всё обратно. У твоей сестры там немало расходов, да и приданое её, глядишь, уже порядком потрёпано — неизвестно, хватает ли ей средств. Пусть оставит эти вещи себе. Передай ей от меня: у нас дома ничего не не хватает, пусть не утруждает себя посылками. Главное — чтобы она ладила с маркизом, вот в чём настоящее счастье.
Руань Фаншу что-то бормотала себе под нос, попутно разглаживая шёлковый отрез цвета осеннего чая, присланный Цинь Мяо, и велела горничной достать из верхнего ящика шкафа сложенный листок бумаги.
— Вот рецепт, — сказала она дочери, — который я попросила свою родственницу раздобыть в Цзяннани. Вели сестре строго следовать ему и принимать отвар. Если через три месяца она так и не забеременеет, я найду другие средства.
Цинь Чань увидела, как мать велела вынести из кладовой ещё несколько крупных предметов: ширму из красного дерева с резьбой «Фулу Шоу», маленький шкафчик с инкрустацией цветочных узоров и зеркалом, пару больших ваз с рисунком «Ледяной сливы и бабочек» — всё это грузили в повозку. Мелких вещей и вовсе было не счесть. Всё вместе с тем, что прислала Цинь Мяо, заняло целых три повозки.
Цинь Чань не могла сдержать улыбки:
— Мама, ведь Дом Маркиза Синьхоу всего в трёх переулках от нас! Зачем столько возить? Похоже на переезд! Да и чего ей не хватает? Боюсь, вы зря хлопочете. Сестра, увидев такой обоз, наверняка испугается.
Но Руань Фаншу не слушала. Ни одной вещи она не хотела оставить — всё должно было ехать. Лишь когда повозка была полностью загружена, она взяла дочь за руку и обеспокоенно проговорила:
— Ты ещё молода, мало что пережила, потому и говоришь так. Твоя сестра в юном возрасте вышла замуж в дом древнего аристократического рода, да ещё и второй женой. Пусть она и говорит, будто всё прекрасно, но за спиной, верно, терпит немало обид — и рассказать некому. В таком большом доме полно подлых людей, все — хитрецы, готовые лизнуть того, кто повыше, и пнуть того, кто ниже. Неизвестно, как там управляться. В её положении наша семья обязана поддерживать её, чтобы вся эта мелюзга видела: родные приезжают не с пустыми руками, а с дарами, чтобы подкрепить её. А уж те наложницы маркиза…
Цинь Чань снова выслушала материнские наставления, заверила, что всё поняла, и, наконец вырвавшись, побежала к карете.
Цинтао, размахивая опахалом, улыбнулась:
— Госпожа переживает за старшую госпожу. Вы съездите, передайте ей всё и хорошенько посмотрите, как она живёт. Вернётесь — расскажете госпоже, и ей станет спокойнее.
— Материны слова теперь кажутся мне очень разумными, — сказала Цинь Чань. — Раньше я не задумывалась, каково сестре в том доме. Пойдём, посмотрим на неё как следует.
В прошлой жизни она никогда не воспринимала этих слов всерьёз. Мать просила — она просто отвозила посылку и сразу возвращалась. Но теперь, подозревая, что в прошлом что-то пошло не так, она решила внимательно приглядеться к Цинь Мяо. Раз уж едет — стоит увидеть, как та живёт на самом деле.
Хотя между домами и всего три переулка, Пекин — город немалый, и даже без помех дорога заняла полчаса.
Едва карета подъехала к воротам Дома Маркиза Синьхоу, как Цинь Мяо, заранее предупреждённая о приезде, вышла встречать сестру и тепло провела её внутрь.
Цинь Чань передала слова матери. Цинь Мяо растрогалась до слёз:
— Мама так обо мне заботится… От этого в сердце становится спокойно и уверенно.
У Цинь Мяо сегодня был уставший вид: под глазами — тёмные круги, на голове почти ничего не надето. Цинь Чань обеспокоилась:
— Сестра, почему ты так бледна? Не случилось ли чего?
Та устало улыбнулась:
— Да что может случиться… Просто характер у маркиза такой… Ах, зайди в задний двор — сама всё поймёшь.
Пока они шли, из бокового двора донёсся лёгкий, сладкий и приятный напев, звучавший так, что слышали не только они, но и все проходящие мимо слуги.
— Сестра, это что за пение? — удивилась Цинь Чань.
Цинь Мяо презрительно фыркнула:
— Вчера вечером маркиз привёл новую наложницу. Из борделя. Утром, когда она подавала чай, я её видела — вся такая вычурная, зато речь сладкая.
Цинь Чань нахмурилась и молчала некоторое время. Затем они вошли в покои и выпили по чашке чая.
«Маркиз Синьхоу совсем никуда не годится, — подумала она. — Каких только женщин не тащит в дом!» Ещё от отца она слышала, что маркиз — человек праздный, делами государства не занимается, предпочитая наслаждаться жизнью: цветами любуется, птиц гоняет, вино пьёт, в карты играет. Благодаря титулу он всю жизнь живёт в роскоши и довольстве, а иначе был бы самым обычным повесой.
Пение не прекращалось ни на миг, раздражая до головной боли. Цинь Мяо, как законная жена, ничего не предпринимала, а Цинь Чань, будучи всего лишь свояченицей, не имела права вмешиваться. Сколько бы мыслей ни крутилось у неё в голове, приходилось молчать и вести себя как гостья.
Цинь Чань сделала вид, будто оглохла, и, вынув из рукава рецепт, тихо велела сестре пить отвар и посмотреть, подействует ли он. Та поблагодарила:
— Мама так заботится…
И передала листок своей служанке Цинсинь.
— Маркиз сейчас дома? — спросила Цинь Чань.
— Только что уехал. Знал, что ты приедешь, и велел мне оставить тебя на обед. Не жди его — неизвестно, когда вернётся.
Цинь Чань кивнула и снова пригубила чай. «Мама права, — подумала она. — Маркиз ветрен, в свои тридцать с лишним лет наложниц заводит одну за другой. У него уже есть дети от первой жены — два сына и две дочери. А у сестры за год брака так и нет ребёнка, а та наложница уже так распелась… Как же она будет жить?»
Скоро Цинсинь доложила, что обед подан. За столом были блюда, которые Цинь Чань особенно любила. Во время еды Цинсинь что-то шепнула Цинь Мяо на ухо, и та громко сказала:
— Пусть войдёт!
Цинь Чань посмотрела к двери и увидела женщину в персиковом платье. Та двигалась плавно, будто ивовая ветвь, легко ступая, с платком в руке, пальцы изогнуты, как орхидея. Скромно опустив голову и пригнув грудь, она учтиво поздоровалась.
Услышав её голос, Цинь Чань сразу поняла: это та самая певица.
Она незаметно положила палочки и почувствовала отвращение. Но, к своему удивлению, увидела, как Цинь Мяо приняла очень доброжелательный вид и сказала:
— Сянлань, ты ела? Проходи, садись рядом.
Сянлань робко ответила:
— Ещё нет.
Цинсинь дважды пригласила её, Цинь Мяо настаивала особенно настойчиво, и та, не решаясь отказаться, присела на край стула и не смела брать палочки.
— Ну что ты такая скованная? — засмеялась Цинь Мяо. — Все мы одна семья, будем часто видеться. Не стесняйся! Ешь скорее. Здесь всё то, что любит моя сестра, но, может, тебе не по вкусу? Тогда прикажу приготовить другое.
Сянлань поспешно заверила, что всё отлично, и, взяв палочки, выбрала из ближайшего блюда один арахис, который жевала очень долго.
Цинь Чань совершенно растерялась. Только что та пела так громко, будто хотела, чтобы весь дом услышал, а теперь стала тише воды, ниже травы.
Цинь Мяо, попивая суп, бросила на неё взгляд и тут же опустила глаза:
— Сянлань, если у тебя есть что сказать, говори сейчас. Моя сестра — не чужая.
Цинь Чань подыграла ей, одарив Сянлань вежливой, хотя и формальной, улыбкой.
Сянлань теребила платок и тихо сказала:
— Госпожа, вы велели мне петь во дворе, чтобы маркиз, услышав, обрадовался. Я пела два часа подряд, а он так и не пришёл…
Цинь Мяо весело воскликнула:
— Ах, вот о чём речь! Я уж думала, случилось что-то серьёзное. Просто он перед обедом срочно уехал и не успел тебя похвалить. Но он мне сказал, что пение твоё ему очень понравилось.
Цинь Чань пришла в ужас: это прямо противоречило тому, что она слышала минуту назад. Но, поймав многозначительный взгляд сестры и увидев, как Сянлань покраснела от радости и поверила каждому слову, она быстро сообразила, в чём тут дело, и почувствовала тревожное предчувствие.
Цинь Мяо пригласила Сянлань сесть поближе, не церемониться, и сама положила ей в тарелку еды.
— Скажи, Сянлань, у тебя дома ещё кто-то остался? Родители живы?
Сянлань опустила глаза:
— Госпожа смеётся… При моём происхождении кто запомнит, как выглядят родители?
Цинь Мяо вздохнула:
— Какая ты несчастная… А есть хоть кто-то близкий, с кем ты поддерживаешь связь?
Сянлань теребила платок:
— Никого. Подруги по борделю, с которыми мы росли вместе, разъехались, и связи оборвались. Когда я ушла в дом маркиза, содержательница получила деньги и больше обо мне не заботится. Даже служанки у меня не задерживаются дольше полугода.
Цинь Чань размышляла: значит, Сянлань пришла сюда совсем одна, и вся её судьба теперь зависит от милости маркиза. Без родных, без друзей — у неё нет ни единого пути к отступлению.
Цинь Мяо, услышав это, убрала палочки и вдруг сурово сказала:
— Ты должна понимать характер маркиза. Он любит развлечения. В Пекине нет ни одного хорошего певца или певицы, которых бы он пропустил. Я велела тебе петь, потому что ты новенькая и без милости маркиза тебе не устоять. Если будешь петь хорошо, он будет чаще тебя замечать. Но! Ни слова об этом никому! Никто не должен знать, что это я тебя попросила. Если узнают, скажут, будто я тебя выделяю, и мне, как законной жене, достанется неприятностей. А тогда, если тебе понадобится моя помощь в трудную минуту, я уже не смогу тебе помочь.
Сянлань испугалась и поспешно положила палочки:
— Не волнуйтесь, госпожа! Я никому ни слова не скажу. Вы добрая, и отныне вся моя надежда — на вашу защиту. Кто посмеет сказать о вас плохо, тому я не позволю!
Цинь Мяо постепенно улыбнулась и обратилась к сестре:
— Слышишь, Чань? Я же говорила, что Сянлань — самая сладкоречивая.
Цинь Чань натянуто улыбнулась:
— Совершенно верно.
Сянлань, услышав это, подумала, что Цинь Мяо хвалит её и за глаза, и в душе ещё больше прониклась благодарностью.
Через некоторое время Сянлань почувствовала, что задержалась, и собралась уходить. Цинь Мяо не стала её удерживать.
— Узнала ли ты точно, — спросила она Цинсинь, — правда ли, что Сянлань так одинока, как рассказала?
— Да, госпожа. Мы всё проверили — всё так, как она сказала. Приданого у неё почти нет, меньше, чем половина того, что привезла сегодня вторая госпожа.
Цинь Мяо усмехнулась:
— Маленькая проститутка… Если бы не повезло встретить маркиза, кто знает, где бы она теперь оказалась. А содержательница ещё и обобрала её при выходе. Откуда у неё взяться деньгам? Всё, что у неё есть, верно, дал маркиз.
Цинсинь подхватила:
— Вы правы, госпожа. Вы — старшая дочь министерского дома, настоящая благородная дева. Сравнивать её с вами — всё равно что небо с землёй. Старая госпожа так о вас заботится, прислав через вторую госпожу три повозки даров! Слуги смотрят и завидуют. Ваше происхождение и поддержка родных — это то, о чём другие могут только мечтать.
Цинь Мяо на мгновение странно посмотрела вдаль, но вскоре лицо её прояснилось.
В этот момент вошёл слуга и, поклонившись, доложил, что маркиз сегодня ночевать не вернётся — останется у друга. Цинь Мяо равнодушно кивнула:
— Понятно.
Цинь Чань уже почти угадала намерения сестры: Цинь Мяо явно собиралась разобраться с Сянлань и сначала выяснила, есть ли у той поддержка. Убедившись, что Сянлань безродная, без денег и с таким характером, что её легко использовать, Цинь Мяо начала действовать.
Цинь Чань не была наивной — она знала, что законные жёны часто усмиряют наложниц, свекрови — невесток. За все эти годы она хоть и не видела много такого лично, но слышала достаточно. Такие дела — не редкость.
Когда Сянлань ушла, Цинь Чань осторожно заметила:
— Сестра, мне кажется, Сянлань сознаёт своё низкое положение и не осмелится переступить черту. Она очень почтительна к вам. В будущем, думаю, с ней будет легко ладить.
http://bllate.org/book/9043/824184
Готово:
