Без семьи особняк Синов — всего лишь дом, пусть и чуть красивее прочих.
Син Цзяньсюй сам вернулся с того света и давно по-другому смотрел на жизнь. Он знал от Син Сымэй, с чем пришлось столкнуться его старшей дочери за этот год, и, конечно, не питал иллюзий, будто та осталась прежней.
— Сюйсюй, разве то, что ты делаешь, правильно? Ты толкаешь весь род Синов прямо в огонь.
Син Хуайсюй уже не было терпения продолжать разговор. Она повернулась, чтобы уйти, но Син Цзяньсюй в панике окликнул её:
— Сюйсюй! Я знаю, как сильно тебя потрясла смерть матери, но она ушла. Живым нужно дать возможность жить дальше.
Син Хуайсюй резко обернулась. В её улыбке мелькнула зловещая тень.
— Я никогда не говорила, что хочу смерти Ся Цянь.
Син Цзяньсюй на миг онемел, но тут же добавил:
— Когда мы были в Канаде, Син Сымэй сказала, что после возвращения хочет съехать из особняка. Она даже собиралась увезти с собой Ся Цянь.
Син Хуайсюй оставалась безучастной.
Горло Син Цзяньсюя пересохло, и он с трудом выдавил:
— Сюйсюй, я…
— Ты всё равно не позволишь Ся Цянь покинуть особняк Синов, — холодно прервала его Син Хуайсюй. — Ради блага рода ты навсегда связан с ней, как бы она ни поступала.
Син Цзяньсюй кивнул.
— Я рад, что ты это понимаешь.
— Конечно, понимаю, — глубоко вздохнула Син Хуайсюй. — Эти двадцать лет, что я провела в этом доме, были для вас двадцатью годами расчётов и выгод.
Она распахнула дверь кабинета — и прямо за порогом столкнулась лицом к лицу с Ся Цянь.
Прошёл год, но Ся Цянь ничуть не изменилась — даже завиток кончиков её волос остался прежним. Взгляд Ся Цянь скользнул по чёрной повязке на правой руке Син Хуайсюй, и на лице её застыла добрая, материнская улыбка, но в глазах пряталась игла, которая с каждым взглядом вонзалась в сердце Син Хуайсюй, оставляя всё новые кровоточащие раны.
Син Хуайсюй вдруг обернулась к отцу:
— Если уж тебе так важно взвешивать все «за» и «против», учти и мой вес.
Син Цзяньсюй не понял:
— Что ты имеешь в виду?
Син Хуайсюй указала сначала на себя, потом на Ся Цянь:
— Мою ценность… и её ценность. Чья перевесит?
Не дожидаясь ответа, она со всей силы ударила Ся Цянь по самодовольному лицу.
Хлоп!
Щёки Ся Цянь мгновенно покраснели от удара, в глазах застыло неверие.
Син Цзяньсюй лишь застыл на месте, не защищая Ся Цянь и не осуждая дочь.
Униженная Ся Цянь подняла руку, чтобы ответить тем же, но Син Хуайсюй стояла, словно деревянная кукла, не уклоняясь и не отступая.
Её удар так и не достиг цели — Син Цзяньсюй перехватил руку Ся Цянь.
Син Хуайсюй презрительно усмехнулась, обошла их обоих и, выпрямив спину, спокойно спустилась по лестнице.
По дороге домой Кан Шитин спросил, о чём они говорили в кабинете.
Син Хуайсюй откинулась на сиденье, закрыла глаза и равнодушно бросила:
— Ни о чём особенном. Просто подтвердили одну истину.
— Какую?
— От чего зависит, сможешь ли ты жить лучше.
***
Поскольку Син Цзяньсюй отказался увозить Ся Цянь, Син Сымэй в итоге уехала из особняка одна и поселилась в студенческом общежитии.
Дети рода Синов — даже те, кто учился за границей, как Син Чжэньли и Син Чжэ, — никогда не жили в общежитиях. Даже когда Син Хуайсюй изгнали из дома, она поселилась в двухкомнатном домике с садом и отдельной ванной.
В день отъезда Син Сымэй взяла с собой лишь один чемодан, оставив всё остальное в особняке.
Провожать её пришла Син Юй с покрасневшими глазами:
— Вторая сестра, тебе ведь не обязательно уезжать.
Глядя на младшую сестру, Син Сымэй невольно вспомнила, как Син Хуайсюй обычно гладила братьев и сестёр по голове. Она сама машинально подняла руку и, подражая той, погладила Син Юй по волосам.
— Я не знаю, как мне теперь называть своего настоящего отца — папой или дядей, а того, кого считала отцом, — тоже папой или дядей. Наверное, они сами не знают, как меня называть. Может, будь я умнее, я нашла бы лучший выход… Но я… — она пожала плечами с горькой усмешкой. — Возможно, несколько лет жизни в реальности помогут мне разобраться.
Раньше в особняке Синов положение Син Чжэньли как первенца было особенным; Син Юй его побаивалась и избегала, как змею. Син Сымэй была всеобщей любимицей, и перед ней Син Юй чувствовала себя неуверенно, инстинктивно сторонилась её. Син Чжэ всегда держался особняком и ни с кем не сближался. Оставалась только Син Хуайсюй — единственная опора Син Юй.
Когда Син Хуайсюй уехала, Син Сымэй постепенно утратила своё «избранное» положение. Син Юй надеялась, что теперь сможет сблизиться со второй сестрой, но вот и та уезжает.
Неужели в этом огромном особняке Синов никого не удастся удержать?
Син Сымэй уезжала решительно — даже от личного водителя отказалась. Она сама дотащила чемодан до улицы и десять минут ловила такси. Хотела ехать прямо в университет, но внезапно назвала адрес на Улице Академии.
По памяти она прошла по длинному переулку к старому дому. Тот остался таким же: высокий порог покрыт пылью, из щелей между ступенями пробивается трава.
Син Сымэй сама не знала, зачем сюда пришла. Взглянув на паутину под карнизом, она вдруг почувствовала холод в спине.
Этот дом тоже носит фамилию Син.
***
Кан Шитин заметил, что в последнее время у Син Хуайсюй плохой цвет лица: она не могла проснуться по утрам, днём часто задумывалась и явно страдала от бессонницы. Зная, что та не станет жаловаться, Кан Шитин по ночам специально не спал, чтобы следить за ней.
Сперва он ничего не замечал — она была слишком тихой, будто между сном и бодрствованием проходило лишь мгновение, когда она приподнимала веки. Но со временем он уловил закономерность: около трёх часов ночи Син Хуайсюй просыжалась и больше не могла заснуть до самого рассвета.
Её состояние ухудшалось, но она упорно молчала о бессоннице.
Однажды ночью, дождавшись, пока она проснётся, Кан Шитин включил прикроватный свет и тихо позвал:
— Сюйсюй.
Свет напугал её — в глазах мелькнули растерянность и испуг, будто она — потерянный призрак во тьме. Кан Шитину стало невыносимо больно за неё.
— Ты снова видела кошмар?
Син Хуайсюй перевернулась на бок, лицом к нему.
— А ты почему не спишь?
Кан Шитин погладил её по щеке.
— Ты выглядишь ужасно. Иначе бы точно заметила меня.
Син Хуайсюй моргнула, взгляд был затуманен, под глазами — тёмные круги.
— Что?
Пальцы Кан Шитина скользнули к родинке под её глазом и нежно коснулись её.
— Почему ты не можешь уснуть? Тебе снились кошмары?
Под его ласковыми прикосновениями Син Хуайсюй чуть прикрыла глаза.
— Кошмары или сны наяву… Что тебе больше нравится?
Кан Шитин задумался.
— После кошмара я радуюсь, что живу в реальности, и начинаю больше ценить настоящее. А после прекрасного сна остаётся горькое чувство утраты, хочется вернуть ускользнувшее. Кошмары усиливают страх, а сны наяву сбивают с пути. Мне не нравится ни то, ни другое.
Син Хуайсюй кивнула. Подбородок заострился от недавней потери веса.
Кан Шитин спросил:
— Тебе снились кошмары?
Она снова кивнула и после паузы прошептала:
— Мне постоянно снится одно и то же. Сначала мама возвращается, мы живём вместе, и семья становится счастливее, чем раньше. Но потом… потом она снова умирает — каждый раз по-разному. Она всегда лежит в том гробу, в том самом виде, в каком оставила меня в день похорон. Сначала я смеюсь, радуюсь… А потом плачу — плачу до хрипоты. Сначала мне снится сон наяву, а потом — кошмар. Я падаю с вершины в пропасть. Это очень утомительно.
Кан Шитин обнял её.
— Ты слишком давишь на себя. — Он помолчал и решительно сказал то, о чём давно думал: — Завтра сходим к психологу, хорошо?
Син Хуайсюй страдала от бессонницы уже почти две недели. От недостатка сна она была измотана душевно и физически. Она устало кивнула, спрятала лицо в его груди и крепко обхватила его, будто хватаясь за последнюю соломинку.
Сила её объятий удивила Кан Шитина. Впервые он по-настоящему почувствовал, что она нуждается в нём. Даже если она молчит, её тело и душа искренне полагаются на него.
Это был самый уязвимый и беспомощный момент Син Хуайсюй. Она больше не была той сильной женщиной, что действует в тени и побеждает, не выходя из дома. Перед ним была просто девочка, потерявшая мать, которой всего двадцать два года и у которой в руках осталось совсем немного настоящих чувств.
Той зимой Син Хуайсюй открыла личное дело у самого известного в городе психолога. Диагноз: посттравматическое стрессовое расстройство, проявляющееся в тревожности, частых кошмарах и лёгкой депрессии.
Син Хуайсюй была самым послушным пациентом в плане выполнения рекомендаций, но одновременно — самым сопротивляющимся на психологическом уровне.
Её болезнь стала результатом двадцатилетнего подавления эмоций. Но именно из-за зрелого психологического механизма она постоянно занималась самодиагностикой и привычно подавляла чувства, из-за чего лечение шло медленно и вызывало у врача лёгкое раздражение.
Во время терапии Кан Шитин взял длительный отпуск и сделал всё возможное, чтобы быть рядом с ней. Они забыли обо всём на свете и целиком погрузились в домашнюю жизнь: читали книги, смотрели фильмы, играли в игры, учили готовить, ходили за покупками, занимались спортом. Син Хуайсюй увлеклась французским кино, и они принялись смотреть французские фильмы и сериалы, параллельно листая словарь. За полмесяца они освоили базовый французский и договорились поехать во Францию на праздник ландышей, чтобы обменяться символами счастья.
Ночью Кан Шитин всегда дожидался её. В любой момент, когда Син Хуайсюй резко просыпалась от кошмара, она видела рядом него и мягкий свет, который он тут же включал.
Свет прогонял тьму, но источником этого света всегда был Кан Шитин.
И тогда, в ту зимнюю ночь в деревне, когда он зажёг фонарь у избы, и сейчас, когда он молча и нежно включал свет каждую ночь, — он никогда не говорил сладких слов, но всегда был рядом, заботился и защищал. Он был настоящим мужем, любящим свою жену.
Двадцать восьмого декабря, как обычно, они собрали вещи и отправились в загородный дом семьи Кан встречать Новый год. К тому времени состояние Син Хуайсюй значительно улучшилось: она немного поправилась, и её улыбка с приподнятыми уголками губ особенно нравилась деду Кану.
Кан Янь и Чжао Ци, как всегда, веселились и наслаждались жизнью. Эти двое, чей общий возраст перевалил за сто лет, затеяли проект: выкопать небольшое озерцо во дворе и посадить там лотосы, чтобы летом любоваться цветением.
Подбадриваемая Чжао Ци, Син Хуайсюй присоединилась к «проектной группе». Как рационалистка, она совершенно не выдержала натиска двух фантазёров и в конце концов попросила помощи у Кан Шитина.
Кан Шитин одним росчерком пера утвердил её чертёж и заявил, что деньги на проект — в его руках, а значит, он — единственный заказчик.
За это решение в тот Новый год его родители чуть не «переплавили» его заново.
После новогоднего ужина и просмотра праздничного концерта Син Хуайсюй сидела, поджав ноги, на широкой кровати в спальне и с нетерпением смотрела в окно.
Кан Шитин вышел из ванной и спросил:
— Ты чего ждёшь?
Син Хуайсюй приподняла подбородок, полная ожидания:
— В прошлом году отсюда был прекрасный вид на фейерверк.
Кан Шитин сел рядом и обнял её сзади.
— Здесь особняк, вокруг нет высоток — небо открытое, ночь чистая. Конечно, красиво.
Син Хуайсюй прижалась к нему и улыбнулась:
— Фейерверк похож на падающую звезду. Разница лишь в том, что одно — природное явление, а другое — рукотворное. Одно исчезает бесследно, другое вредит природе.
Кан Шитин рассмеялся:
— И всё же похожи?
— Да, — улыбнулась она. — Оба мимолётны. Поэтому их надо ценить.
Кан Шитин предложил:
— Хочешь, поднимемся на крышу? Только одевайся теплее — на улице холодно.
— В следующем году поднимемся, а в этом — нет, — ответила Син Хуайсюй. Она повернулась к нему, встала на колени и, взяв его лицо в ладони, приблизилась с хитрой улыбкой: — В этом году я хочу сделать с тобой одну вещь.
Кан Шитин моргнул:
— То, о чём я думаю?
Син Хуайсюй прикоснулась лбом к его лбу и игриво спросила:
— А о чём ты думаешь?
***
http://bllate.org/book/8996/820449
Готово:
