— О? — Дуань Уцо бросил вопрос вскользь, не проявляя особого интереса.
— Принцессу и её возлюбленного разлучил безжалостный император, и ради мира в Поднебесной она отправилась в брак по расчёту. Разве вы, государь, не слышали подобных обыденных историй?
Дуань Уцо не проявил ни малейшего интереса к её выдумке. Он указал на фарфоровую коробочку на тумбочке:
— Съешь конфету.
— А? — Цинъянь растерялась, внимательно вгляделась в его лицо, с подозрением взяла коробочку, ещё раз бросила на него взгляд и только тогда достала конфету и съела.
Очень сладко.
Цинъянь облизнула уголок губ и, не останавливаясь, принялась брать конфеты одну за другой, съедая их под пристальным взглядом Дуаня Уцо, пока не доела последнюю.
— Хм, — одобрительно кивнул Дуань Уцо. — Теперь можно попробовать.
— Но их же больше нет! — воскликнула Цинъянь.
Дуань Уцо беззвучно усмехнулся. Его взгляд опустился на её нежные, как вишнёвый лепесток, губы.
Автор говорит: «Разве я не должен три главы?»
·
Простуда почти прошла, но я снова замёрз на улице. Последние два дня хожу в ватнике, целыми днями держу кондиционер включённым и грею ноги обогревателем, но всё равно чувствую холод. Почему в южных регионах, где всё-таки не так уж и юг, нет центрального отопления? QAQ
Берегите себя и тепло одевайтесь, будь вы на севере или на юге! QAQ
Взгляд Цинъянь, полный живого блеска, наконец уловил смысл. Её пальцы слегка сжали фарфоровую коробочку — и та вдруг показалась ей неожиданно тяжёлой. Она неловко поклонилась и поставила пустую коробочку на тумбочку у кровати.
Выпрямившись, она отвела глаза и уставилась на кисточки, свисающие с балдахина.
— Опусти балдахин, — раздался голос Дуаня Уцо.
Кончики ушей Цинъянь дрогнули. Она встала и, медленно семеня, повернулась спиной к Дуаню Уцо, лежавшему на ложе, и опустила балдахин. Тяжёлая ткань мгновенно погрузила ложе во мрак. В комнате горели свечи, которые не гасили всю ночь, и их красное пламя сквозь балдахин отбрасывало тёплый, розоватый свет. Кисточки мягко колыхались в этом мерцающем свете, отбрасывая причудливые тени.
Дуань Уцо с терпением наблюдал за её неторопливыми движениями, не проявляя ни малейшего нетерпения.
Цинъянь села на край кровати, балдахин почти касался её лица. Она тихо вздохнула — и дуновение её дыхания заставило кисточки задрожать. Тут же она зажала рот. Затем сбросила туфли и нырнула под одеяло. Внезапно она приблизилась к Дуаню Уцо и чмокнула его в прохладные губы, после чего стремительно отпрянула.
— Попробовала! Теперь можно спать! — выпалила она и тут же повернулась к нему спиной, улегшись на самом краю кровати так, что чуть ли не половина её тела свисала наружу.
Тонкая талия ощутила прикосновение руки, и Цинъянь напряглась.
Дуань Уцо легко обхватил её за талию и притянул к себе. Даже спиной к нему она чувствовала лёгкий аромат сандала, исходящий от его тела.
— Ши Линъу, — произнёс он.
Цинъянь едва успела сообразить, что он зовёт её.
Дуань Уцо развернул её за хрупкие плечи, чтобы она лежала на спине и смотрела ему в лицо. Внезапно оказавшись так близко к его взгляду, Цинъянь замерла, и даже дыхание её стало едва слышным.
— Не так нужно пробовать, — сказал он.
Цинъянь смотрела на него, растерянно кивнула, не до конца понимая, о чём он говорит.
Взгляд Дуаня Уцо медленно скользнул по её крошечному личику, словно он любовался произведением искусства. Он выбрал её сам — и внешность сыграла в этом решении немалую роль. Тыльной стороной пальца он провёл по её щеке, затем вниз, большим пальцем слегка надавил на её нежно-алые губы и взял её за подбородок.
Цинъянь не отводила глаз. С детства, будучи служанкой, она привыкла читать по лицам и не упускала ни малейшего изменения в его выражении. И наконец в его глазах она увидела разочарование.
Чему он разочарован? В груди Цинъянь вдруг вспыхнуло странное чувство — незнакомое, неуловимое.
Внезапно она перестала видеть Дуаня Уцо — его ладонь закрыла ей глаза. Цинъянь в панике захлопала ресницами, и их мягкие, как птичьи перышки, движения щекотали его ладонь.
Лишившись зрения, она почувствовала, будто лишилась опоры, и машинально потянулась рукой, случайно схватившись за его одежду, думая, что держится за край одеяла.
— Вот так нужно пробовать, — сказал он.
Цинъянь приоткрыла губы, чтобы спросить, но её уста уже оказались запечатаны мягким поцелуем. Как в апреле, когда тёплый ветерок касается поверхности озера, вызывая лёгкую рябь, так и тело Цинъянь ощутило лёгкую дрожь, словно по нему прокатилась волна мерцающего света. Когда всё стихло, её сердце заколотилось так сильно, будто хотело вырваться из груди.
Она инстинктивно попыталась сжать губы, но подбородок её удержали, заставив раскрыть рот. Её неопытный, наивный язычок беззащитно оказался в плену. Вся она словно поплыла по спокойной глади озера. Небо и вода сливались в единое зеркало, отражая её румяное, смущённое личико.
Она была неуклюжей и робкой, но невероятно мягкой. Сладость конфет наполняла её губы и язык, смешиваясь с особым, девичьим ароматом. Дуань Уцо уже не мог различить, какая из сладостей ему больше по вкусу. Сперва он лишь хотел проверить, достаточно ли сладки новые конфеты из павильона Бисянь, но теперь не мог оторваться от этого сладкого вкуса, пропитанного девичьей свежестью.
Когда Цинъянь начала тяжело дышать и её маленькие ручки бессильно упёрлись ему в грудь, пытаясь отстраниться, Дуань Уцо отстранился и отпустил её. Он внимательно посмотрел на девушку с пылающими щеками, провёл пальцем по её длинным ресницам и заглянул в её светло-фиолетовые глаза.
— Эти глаза — настоящая ошибка, — сказал он.
Голос его то приближался, то отдалялся. Цинъянь уставилась на его губы — обычно бледные, теперь они стали ярче, и в сочетании с алым ночным халатом он выглядел особенно живым и ослепительным. Его тонкие губы не только покраснели, но и слегка заблестели от влаги. Увидев эту влажную блестку, сердце Цинъянь снова забилось быстрее, и она поспешно отвела взгляд, больше не смея на него смотреть.
При этом движении из-под ворота её одежды явственнее обозначилась ключица. Дуань Уцо опустил взгляд, и его длинные пальцы неторопливо сдвинули край её одежды, полностью обнажая левую ключицу. Затем большим пальцем он медленно провёл по её контуру от центра к плечу. После чего наклонился и приложил ухо к её груди, мягко улыбаясь:
— У госпожи сердце бьётся слишком быстро.
Цинъянь зажмурилась, зажала уши и про себя начала нашептывать «Книгу о пути и добродетели».
Не вижу, не слышу, не знаю — пусть будет, как будет.
Но его тихий смех легко просочился сквозь её пальцы.
Дуань Уцо не хотел её пугать и не собирался слишком настаивать. Терпения у него было хоть отбавляй. Его ладонь лежала на её талии, и он слегка сдвинул её, нахмурившись.
— Госпожа, вам правда восемнадцать? — спросил он неспешно.
Он взял её за подбородок и развернул лицом к себе, внимательно разглядывая каждую черту её юного личика.
Цинъянь вздрогнула, будто на неё вылили ледяную воду. Принцессе Хуачао было восемнадцать с половиной, а она была младше её на два года и всего пару дней назад отметила шестнадцатилетие. Она открыла глаза и встретилась с его взглядом.
Его глаза всегда заставляли её чувствовать себя так, будто перед ней зеркало, в котором невозможно скрыть ничего. Если бы она была кошачьей демоницей, его бездонные чёрные глаза стали бы зеркалом, раскрывающим истинную сущность.
— Скорее на четырнадцать–пятнадцать похожа, максимум пятнадцать, — продолжал Дуань Уцо.
— Врешь! Как это пятнадцать! — возмутилась Цинъянь.
Сказать, что она выглядит на шестнадцать — ещё ладно, но как можно считать её пятнадцатилетней? Ей ведь уже исполнилось шестнадцать!
— Мне восемнадцать! Давно уже восемнадцать! — настаивала она.
Дуань Уцо промолчал, удивлённый её бурной реакцией.
Цинъянь почувствовала себя неловко и добавила:
— Вэньси говорит, что у меня тонкая талия, длинные ноги и грудь уже сформировалась. Разве это похоже на ребёнка?
— О? — Дуань Уцо приподнял бровь. Значит, она решила, что он намекает на недостаточное развитие? Но юность — это не только про фигуру.
Цинъянь, видя, что он всё ещё не верит, схватила его за запястье и прижала его ладонь к своей груди. Она гордо подняла подбородок:
— Не веришь? Пощупай сам! Разве это похоже на пятнадцать лет?
Дуань Уцо смотрел ей в глаза и молчал.
Их взгляды встретились, и наступило напряжённое молчание. Щёки Цинъянь, уже успевшие остыть, снова начали пылать.
Наконец Дуань Уцо рассмеялся. В уголках его глаз заиграли искорки, а смех был глубоким и тёплым. Он опустил голову и прижал лоб к её переносице. Его смех, исходящий от их соприкасающихся лбов, проник прямо в её сердце.
— Госпожа, так торопитесь? — спросил он.
Цинъянь фыркнула и, собравшись с духом, тихо сказала:
— Не думай, будто я не знаю: есть правило — зачать ребёнка во время пострижения в монахи считается величайшим кощунством. Сегодня ночью вообще не будет брачной ночи. Ты просто издеваешься надо мной, чтобы заставить опозориться…
Её голос стал тише, и она почувствовала вину.
— Хм, — Дуань Уцо задумчиво кивнул. — Но кто сказал, что брачная ночь обязательно приведёт к ребёнку? Одна чашка отвара — и всё решено.
Цинъянь широко распахнула глаза от изумления и возмущённо уставилась на него:
— Как ты можешь заставить меня пить такое?
С детства её несколько раз продавали. В девять лет мать продала её в бордель стирать бельё для девушек, и она каждый день видела, как те пьют чёрный, горький отвар для предотвращения беременности. С раннего детства она считала, что такой отвар пьют только проститутки.
Она крепко сжала губы, надула щёчки и сердито уставилась на него круглыми глазами.
Дуань Уцо заметил, что она действительно рассердилась, и снова замолчал. Хотя только что он просто так сказал, не собираясь этого делать.
Через некоторое время Цинъянь сама смягчила тон:
— Я устала и хочу спать…
Она потянула за ворот своего халата, будто отбирая его у него, и медленно, по сантиметру, стягивала край обратно.
— Я тоже ел конфеты. Угадаешь, какие? — спросил Дуань Уцо.
Цинъянь покачала головой.
Дуань Уцо перевернулся на бок, закрыл глаза и, положив руку на лоб, небрежно произнёс:
— Попробуй. Если угадаешь вкус конфеты — можно спать.
Цинъянь фыркнула:
— Почему я словно овечка на убой?
Дуань Уцо не ответил.
Сквозь балдахин на его профиль ложился тусклый красноватый свет свечей. Цинъянь смотрела на него и думала, что он действительно прекрасен. На мгновение в её сердце мелькнула дерзкая мысль: «Ах, если бы я на самом деле была принцессой Хуачао и вышла замуж за него…»
Нельзя думать о таком!
Она сжала губы. Как же попробовать? Так, как он её учил? Цинъянь попыталась вспомнить то мгновение, но при воспоминании в груди снова забилось тревожное, незнакомое чувство. Она больше ни о чём не думала, просто поднялась на локтях и неуклюже прижалась к нему губами.
Уголки губ Дуаня Уцо самодовольно приподнялись.
— Угадала? — спросил он.
Цинъянь стояла на коленях рядом с ним, опустив голову, и даже кончики ушей её покраснели.
Она покачала головой.
Дуань Уцо вздохнул. Эта девочка слишком легко краснеет.
Он зевнул, взял её за запястье и притянул к себе, накрыв обоих большим алым одеялом с вышитыми утками-мандаринками. Цинъянь уютно устроилась под одеялом, оставив снаружи лишь половину лица.
Дуань Уцо поцеловал её в макушку и небрежно бросил:
— Это конфеты цзиньи.
Цзиньи.
Цинъянь прошептала про себя это слово.
Значит, конфеты цзиньи такие на вкус.
В детстве она видела, как их ела госпожа, но сама никогда не пробовала. Завтра обязательно купит и попробует…
Дуань Уцо знал, что Цинъянь долго не может уснуть. Он сделал вид, что случайно убрал руку с её талии. Цинъянь тут же подняла на него глаза, а потом, словно маленькая черепаха, медленно выбралась из его объятий, повернулась к стене и улеглась спиной к нему.
Вскоре её дыхание стало ровным и спокойным — она наконец уснула.
Дуань Уцо улыбнулся. В его сердце поселилось лёгкое, радостное чувство — такого он не испытывал даже в те годы, когда держал в руках власть над армией и управлял судьбами Поднебесной.
На следующее утро Цинъянь проснулась, потирая глаза. Её сон не был спокойным — половина одеяла съехала на пол. Она растерянно смотрела на пустую подушку рядом. Наконец позвала:
— Вэньси!
— Вызвал ли он подозрения? — тихо спросила Вэньси, входя в комнату.
http://bllate.org/book/8699/796093
Готово:
