Ли Цинъюэ тоже почувствовала странность. Если бы он начал её оскорблять, она бы без труда ответила тем же. Но сейчас он говорил такие тёплые, ободряющие слова, глядя на неё при этом так, будто в следующее мгновение перехватит её горло и переломит шею. От этого взгляда по всему телу Ли Цинъюэ пробежал холодок, и в душе зародился растерянный страх.
Что с ним сегодня? То одно, то другое — настроение меняется, как весенняя погода.
— Что значит «как это»?
Тань Сыцци приподнял бровь:
— Да ничего особенного. Просто показалось, что ты чересчур лезешь не в своё дело.
Какая же он баба.
Когда компания вернулась с прогулки по озеру, уже был час Шэнь. Сошедши с лодки под полумрачным небом, Ли Цинъюэ быстро попрощалась с Цао Аньму и Се Цзинъань. Ли Цинхуа сегодня ничего не добилась — ни с кем не сблизилась — и потому без особого энтузиазма забралась в карету и теперь скучала в ожидании.
Гу Цян упрямо настаивал на том, чтобы проводить Се Цзинъань домой. Та не смогла от него избавиться и в конце концов сдалась.
Когда остались только Ли Цинъюэ и Тань Сыцци, девушка почувствовала лёгкую панику: неизвестно ведь, что он скажет или сделает дальше.
Она ведь не специально стремилась быть с ним в постоянной оппозиции и вечно спорить. Просто самолюбие Ли Цинъюэ было слишком велико, и она не умела терпеть несправедливость или обиду.
Если Тань Сыцци начинал провоцировать, ей было невозможно молчать — нужно было обязательно ответить, чтобы хоть немного уравновесить внутреннее раздражение.
Но сегодня, когда он предложил вновь пригласить труппу из Лисада, Ли Цинъюэ вдруг подумала, что, возможно, он не так уж плох.
Возможно, человеку особенно больно от того, чего ему не хватает. Эта боль прячется глубоко внутри и заставляет преувеличивать каждое слово и действие окружающих, выискивая в них скрытые оскорбления, и потом мучиться в одиночестве от воображаемых унижений.
Может, она просто слишком чувствительна? Может, Тань Сыцци вовсе не смотрит на неё свысока?
Но в самый момент, когда она почти убедила себя в этом, перед её мысленным взором вновь возник холодный, предупреждающий взгляд Тань Сыцци, и в памяти всплыли его прежние слова:
— Вульгарно. Просто невыносимо вульгарно.
— Это имя… чересчур изысканное.
……
Ли Цинъюэ мгновенно пришла в себя. Да нет же! Она вовсе не выдумывает! Он сам чётко, ясно и без обиняков высказал каждое колкое слово — остро, пронзительно и незабываемо.
Эти оскорбления лежали на поверхности, их не нужно было угадывать или искать скрытый смысл.
Неужели в каждом его обидном слове можно найти тайную похвалу?
Как же смешно! С чего это она вдруг решила приукрасить себе лицо? Получила пощёчину — и уже радуется, что после неё дали конфетку?
Ли Цинъюэ решила больше не мучить свой и без того не слишком сообразительный ум и, слегка поклонившись Тань Сыцци, направилась к карете, чтобы уехать.
Но Тань Сыцци, словно одержимый, окликнул её, едва она ступила на подножку.
— Госпожа Ли Цинъюэ.
Она уже занесла ногу, чтобы подняться на последнюю ступеньку, и теперь, услышав своё имя, почувствовала неловкость: не знала, убирать ли ногу или оставаться в таком нелепом положении и оборачиваться к нему.
Будто угадав её замешательство, Тань Сыцци лёгкой улыбкой смягчил выражение лица и протянул ей руку — с чётко очерченными суставами и ясно проступающими жилками. Он поднял на неё взгляд.
С точки зрения Ли Цинъюэ, закатное солнце озаряло его бледное лицо, придавая ему нефритовый отблеск, а обычно бездонные глаза, казалось, наполнились тёплыми струйками света.
На мгновение ей стало головокружительно, и сердце так забилось, что она не осмелилась смотреть ему в глаза.
Ей почудилось, что ещё один взгляд — и она провалится в бездну, из которой уже не выбраться.
Собравшись с духом, не зная, откуда взялась такая смелость, она резко отдернула занавеску и уже собиралась запрыгнуть внутрь кареты.
Но не успела она полностью скрыться, как чья-то сила резко потянула её вниз. Сердце на миг замерло, а затем поясница вдруг ощутила крепкое сжатие.
Карета плавно катилась по улице. Снаружи царила оживлённая суета, внутри же царила такая тишина, что слышно было, как падает иголка.
Ли Цинъюэ вяло прислонилась к стенке кареты и закрыла глаза — неизвестно, спит она или просто отдыхает. Ли Цинхуа то и дело поглядывала на неё: густые, чёрные, как воронье крыло, ресницы опустились на нижние веки, а нежные губы чуть опущены вниз, будто кто-то её обидел. Вся она выглядела мягкой, немного обиженной и при этом невероятно послушной.
Ранее, когда она сидела в карете и ждала, голова Ли Цинъюэ уже показалась в проёме, но в следующее мгновение резко откинулась назад. Ли Цинхуа испугалась: не споткнулась ли сестра и не упала ли? Инстинктивно потянулась, чтобы подхватить её, но было уже поздно — та исчезла слишком быстро.
Ли Цинхуа поспешила откинуть занавеску, чтобы выйти и посмотреть, что случилось, но увидела, как Ли Цинъюэ в панике полулежит в объятиях господина Таня, а его сильная ладонь обхватывает её тонкую, изящную талию. От одного вида щёки Ли Цинхуа залились румянцем, и она поспешно отпрянула, снова опустила занавеску и уселась на своё место.
Теперь её мучило любопытство, и она очень хотела выяснить у сестры, что же всё-таки произошло.
Отец хотел выдать её замуж за сына императорского инспектора по соли. Пусть Се Чжихэнь и был сыном наложницы, но, как говорили, в доме его очень любили.
Именно потому, что он был незаконнорождённым, у Ли Цинъюэ, происходившей из купеческой семьи, ещё оставалась надежда стать его законной женой.
Отец становился всё амбициознее и мечтал заняться соляным делом, а для этого обязательно нужно было наладить связи с императорским инспектором по соли.
Господин Тань, судя по всему, был человеком выдающимся. Если его семья знатнее, чем семья Се Чжихэня, тогда ещё можно подумать. Но если ниже — отец точно не согласится, и между ними с Ли Цинъюэ ничего не выйдет.
Карета остановилась.
Ли Цинъюэ медленно открыла глаза и увидела, что Ли Цинхуа пристально смотрит на неё, но взгляд её был рассеянным, будто она думала о чём-то своём.
Ли Цинъюэ слегка потянула её за рукав.
Ли Цинхуа мгновенно очнулась и встретилась взглядом с парой растерянных, миндалевидных глаз.
Заметив, что сестра собирается выходить, Ли Цинхуа остановила её:
— Цинъюэ, а кто такой этот господин Тань?
Ли Цинъюэ на миг замерла. Вспомнив, как сегодня Ли Цинхуа сама подбежала к нему, чтобы заговорить, она сразу всё поняла.
Пусть они и постоянно ссорились и не ладили между собой, но в вопросе замужества Ли Цинъюэ не хотела, чтобы сестра сама бросалась в омут.
Тань Сыцци — далеко не хороший человек, да ещё и невероятно высокомерен. Какой смысл выходить за него замуж, если жизнь в его доме будет сплошной мукой?
— Родом он из очень знатной семьи, — ответила Ли Цинъюэ, — но вовсе не достойный жених.
— Даже знатнее, чем Се Чжихэнь?
— Это Тань Сыцци.
Услышав это имя, Ли Цинхуа сразу поняла, насколько велик его род. Тань Сыцци — старший сын нынешнего канцлера.
Его семья славилась, он сам был честен и прямолинеен, талантлив и всесторонне развит. К тому же он не полагался на влияние семьи в карьере — настоящий редкий талант.
— Так зачем тогда Се Чжихэнь? — засмеялась Ли Цинхуа, прикрывая рот ладонью, будто раскрыла какую-то тайну. — Вы же явно нравитесь друг другу!
Ли Цинъюэ почувствовала, будто её ударили громом. Какое «нравитесь»? Оказывается, Ли Цинхуа не сама пыталась познакомиться с Тань Сыцци, а подумала, что между ними уже что-то есть!
Но… тут же перед её глазами вновь возникла та сцена.
Тань Сыцци резко потянул её вниз, и она оказалась прижатой к его груди. Его ладонь на её талии пылала таким жаром, будто могла обжечь кожу.
Дыхание перехватило, сердце так и колотилось в груди, готовое выскочить наружу.
Не успела она опомниться, как Тань Сыцци, всё ещё держа её за талию, отстранил на приличное расстояние. На лице его появилось явное отвращение, и он даже бросил взгляд на свою руку, только что лежавшую на её поясе.
Он посмотрел на неё, уголки глаз слегка приподнялись в насмешливой улыбке:
— Ты уж больно быстро бросаешься в объятия.
Ли Цинъюэ посчитала это абсурдом — просто немыслимым абсурдом!
Как он вообще осмелился перевернуть всё с ног на голову? Это же он сам её резко стянул вниз, а теперь обвиняет её в том, что она сама бросилась к нему в объятия!
Она бы скорее бросилась в объятия кошке или собаке, чем этому Тань Сыцци! По крайней мере, животные милые и вызывают сочувствие. А Тань Сыцци? Каждая встреча с ним вызывает раздражение.
— Как именно я оказалась внизу, господин Тань знает лучше всех. Если вы так недолюбливаете меня, просто делайте вид, что не замечаете. Не нужно устраивать подобных непристойных фокусов.
Тань Сыцци, похоже, нашёл это забавным и усмехнулся:
— Недолюбливаю тебя?
Да разве он её недолюбливает? Скорее наоборот — она сама его терпеть не может.
Ли Цинъюэ не ответила и продолжила:
— К счастью, на берегу никого не было. Если бы кто-то увидел, моей репутации несдобровать. Господин Тань может ненавидеть меня сколько угодно, но не стоит шутить с репутацией девушки. Для вас это ничего не значит, а для меня вся жизнь может пойти прахом.
Репутация…
В душе Тань Сыцци что-то тревожно дрогнуло.
— На дне рождения Чжихэня, — Тань Сыцци слегка наклонился к ней, — не приходи.
……
Эта фраза прозвучала ни с того ни с сего. Ведь только что речь шла совсем о другом — с чего вдруг он заговорил об этом?
Да и вообще, почему она не должна идти? Он сказал — и она должна подчиниться? Это прекрасная возможность, и она её не упустит. Или Тань Сыцци считает, что она слишком низкого происхождения, чтобы быть достойной его двоюродного брата?
— Мои дела не требуют заботы господина Таня.
«Не требуют заботы» — значит, это не его дело. Се Цзинъань была права: он действительно лезет не в своё дело.
Взгляд Тань Сыцци потемнел, в нём мелькнула едва уловимая тень злобы, но уголки губ по-прежнему были приподняты. От его пристального взгляда Ли Цинъюэ почувствовала лёгкое замешательство, мысли в голове будто испарились, и она отвела глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом.
Он презрительно усмехнулся, выпрямился и холодно произнёс:
— Тебя привлекает сам Се Чжихэнь или власть его отца над соляной монополией?
Ли Цинъюэ почувствовала, как слова ударили её в самое сердце. Стыд, вызванный тем, что её истинные намерения были раскрыты, пронзил её с головы до ног, заставив почувствовать себя ничтожной и униженной.
Она хотела что-то сказать, но не могла возразить.
Она ведь даже не знает Се Чжихэня! Что в нём такого, что могло бы ей понравиться? Неужели она настолько извращённа, что влюбилась в его репутацию развратника?
Ли Цинъюэ промолчала.
Тань Сыцци лёгко рассмеялся:
— Только что на лодке ты утверждала, что не знаешь Чжихэня, а теперь молчишь.
Похоже, расстояние между ними всё ещё было слишком близким. Ли Цинъюэ отступила на шаг. Она не понимала, почему Тань Сыцци так настойчив, ведь это вовсе не его дело.
Пусть Се Чжихэнь и его двоюродный брат, но разве он может вмешиваться в чужие брачные планы?
Если уж так заботится о брате, почему не следит за ним, когда тот гуляет и пьёт? Боится, что его развратного двоюродного брата кто-то обидит?
Ли Цинъюэ спокойно сказала:
— Кого я знаю, а кого нет, чем занимаюсь и чем не занимаюсь — это не ваше дело, господин Тань. Если вам больше нечего сказать, я пойду.
— Не моё дело? — Тань Сыцци снова усмехнулся с презрением. — Тогда скажу тебе прямо: твоя семья хочет заняться соляным делом. Но ты ведь знаешь, насколько строго императорский двор контролирует эту сферу. Одних связей с императорским инспектором по соли будет недостаточно.
Он сделал шаг вперёд, вновь сократив расстояние между ними, и пристально посмотрел на неё, как ястреб на добычу:
— Ты хочешь пристроиться к власти. Но Се Чжихэнь — далеко не лучший выбор.
Он сделал паузу и твёрдо добавил:
— Твой взгляд слишком короток.
Ли Цинъюэ молчала. «Пристроиться к власти» — он был прав.
Пусть в душе она тысячу раз этого не хотела, но всё равно должна следовать воле отца: льстить влиятельным людям и вести жизнь, которая не вызывает в ней ни малейшего отклика.
Но разве не так живут все женщины их круга? Что ещё остаётся?
Раз уж у неё такое лицо, она автоматически стала инструментом отца для укрепления связей с властью.
К счастью, отец не собирался выдавать её замуж за какого-нибудь старого, жирного чиновника. Ли Цинъюэ не могла понять: потому ли, что в сердце Ли Синчана ещё теплится хоть капля отцовской любви, или потому, что он считает, что она может принести ещё большую выгоду.
Ли Цинъюэ всегда чувствовала, что отец относится к ней слишком холодно, а иногда даже проявляет раздражение.
Поэтому с детства она всегда старалась быть послушной и никогда не шумела в присутствии Ли Синчана. Иногда ей даже завидовалось Ли Цинхуа: хоть та и дочь наложницы, но иногда позволяла себе капризничать перед отцом, будто только она и была его настоящей дочерью.
У Ли Цинъюэ была только мать.
……
— Цинъюэ?
— Эй, сестрёнка!
Она очнулась: Ли Цинхуа с недоумением смотрела на неё.
— О чём ты задумалась? Я уже несколько раз звала — не отвечаешь.
http://bllate.org/book/8429/775286
Готово:
