Но сейчас не время убеждать. Я потянула её за руку, чтобы та села, и велела Хунсан принести заранее приготовленные амулеты.
Это были две синие длинные рубашки с перекрёстным воротом — я ещё ночью послала кого-то в Швейную мастерскую, чтобы выхлопотать их.
Ссора между госпожой Чэнь и наследным принцем, по сути, меня не касалась. Однако я думала: пусть они спорят из-за мелочей, но крупная размолвка ранит чувства.
Мне и в голову не лезло, как Цзянчжанхэ из-за этого будет плакать раз в три дня и устраивать скандалы раз в пять. Одна мысль об этом вызывала головную боль.
К тому же Ци Сюйсянь строго велел мне больше не ходить в Государственное училище. А если переодеться и сесть среди множества учеников, он вряд ли заметит меня — даже на самом первом ряду можно было чувствовать себя в полной безопасности.
К моему удивлению, госпожа Чэнь тоже сочла этот план вполне разумным. Даже если нас раскроют, в такой одежде бежать куда удобнее, чем в тяжёлых юбках-жу.
Надев длинные рубашки и сменив причёску, мы превратились в соседских книжников. Стоило лишь немного подправить поведение — и обман получился почти совершенный.
Странно, однако, что наставник, должно быть, ночью наблюдал звёзды и почувствовал весеннее томление: вместо обычного урока он вдруг велел всем сочинять стихи.
— Напишите стихотворение для самого дорогого вам человека, — сказал он.
Безумие, конечно, но ученикам понравилось. Некоторые даже вскочили со своих мест. Аплодируя, они не забывали приговаривать:
— Да продлятся годы наставника! Да будет он вечно юн!
Послушайте-ка! Разве такое скажет будущий столп государства?
Ладно, ладно… Все сошли с ума.
Я и сама стихов сочинять не умею. Пришла лишь ради госпожи Чэнь да чтобы взглянуть на Ци Сюйсяня.
С тех пор как узнала, что он здесь, мне невыносимо тоскливо без него. Хочется плакать и ещё сильнее — взять его за руку и поболтать о старом.
Госпоже Чэнь, напротив, задание пришлось по душе. Но ведь она до сих пор не помирилась с Цзянчжанхэ после их ссоры. Неужели это не мешает ей писать?
Я зажала кисточку в зубах, оперлась ладонью на щёку и пристально следила, как она макает кисть в тушь и выводит иероглифы.
У неё явный талант. Пока остальные ученики хмурились, не зная, с чего начать, она уже наполовину закончила. Её почерк нежен и изящен. Я заглянула в стихотворение — хоть и не очень поняла смысл, но увидела цветы и травы, а прочитав вслух, обнаружила, что строки легко ложатся на язык. Значит, стих получился прекрасный.
Все усердно писали, а я сидела, вертя головой во все стороны, пытаясь украдкой подсмотреть у соседей хотя бы пару строк, которые можно было бы использовать.
Но ничего не вышло.
У кого-то почерк был слишком неразборчив, кто-то прикрывал рукой бумагу так тщательно, будто писал не стихи, а непристойные любовные послания.
Госпожа Чэнь заметила мой взгляд и, положив кисть, улыбнулась:
— Сестра, почему ты не пишешь?
Я поспешно отвела глаза, помолчала и ответила:
— У меня нет любимого человека.
Она перестала улыбаться и тихо спросила:
— Разве сестра не любит наследного принца?
Я тоже улыбнулась, но, скорее всего, выглядела жалко, и покачала головой, решительно отрицая:
— Даже если бы на свете остался только Цзянчжанхэ, я бы никогда его не полюбила. И наоборот.
Она смутилась и замялась.
Наш шёпот не ускользнул от наставника. Он громко стукнул указкой по столу:
— Вы двое! Что там шепчетесь?
Мы поспешно повернулись обратно. Оказалось, наставник действительно рассердился. Он кашлянул и прогремел, словно колокол:
— Слушайте все! Кто не напишет стихотворение — не выйдет из класса и не получит обеда! Я проверю каждую работу самолично! Никаких уловок!
От таких слов я опешила. Впервые встречаю такого неразумного учителя: велит писать любовные стихи, да ещё и такие правила вводит! Это уже ни в какие ворота не лезет.
Сегодня я была не в придворном платье, а настоящей ученицей. Раз есть сомнения — надо высказать их открыто. Я подняла руку. Но не успела сказать и слова, как госпожа Чэнь резко опустила её и растерянно спросила:
— Сестра, что ты хочешь делать?
Я скривила губы и честно ответила:
— Я хочу спросить наставника: какую пользу приносят такие стихи государству и народу? Среди учеников — будущие министры и генералы, а сам наставник — почтенный учёный за пятьдесят. Как он может не понимать этого? Если ему пришла болезнь тоски по любви, пусть лечится сам…
Госпожа Чэнь перебила меня, зажав мне рот ладонью, и прошептала:
— Сестра, если наставник узнает нас, немедленно доложит наследному принцу. Тогда целый день не будет покоя. Я правда не хочу ссориться с ним.
Её слова заставили меня почувствовать себя опрометчивой. Я опустила голову с чувством вины:
— Прости, я не подумала.
Госпожа Чэнь улыбнулась и снова принялась за стихи. Я смотрела на чистый лист, то закрывая, то открывая глаза. Сегодня Ци Сюйсяня не было, и даже отвлечься было не на что, не говоря уже о том, чтобы написать трогательное стихотворение.
Разве что до поступления во дворец… Тогда мы с Ци Сюйсянем иногда играли в подобные глупые игры. Мы сидели спиной к спине на крыше башни Цзицин, пили вино «Хайданчуньсюэ» и болтали всё безумнее: «золотая осень встречается с нефритовой росой», «благословенные встречи случаются раз в тысячу лет» — такие фразы сыпались одна за другой.
Потом мы уснули на крыше, а проснувшись утром, нечаянно уронили бутылку, которая прямо на голову несчастному прохожему.
Сейчас же я не могла вывести и одного иероглифа.
Я долго думала, глядя на спокойную сосредоточенность госпожи Чэнь, и восхитилась её умением. Тогда я вывела на бумаге известную фразу Конфуция: «Видя достойного, стремись сравняться с ним».
Но едва написала четыре иероглифа, как почувствовала неладное. В этот момент госпожа Чэнь как раз обернулась, и я поспешно спрятала лист за спину.
Ложная тревога.
Она просто посмотрела на меня и ничего не сказала. Зато наставник, стоявший рядом, чуть не вышиб мне душу.
Неизвестно когда он подошёл и теперь, слегка наклонившись над столом, строго указывал на мой чистый лист:
— Что это за работа?!
Я покраснела и стала выкручиваться:
— Учитель, ученик считает, что для хорошего стихотворения нужно больше времени на обдумывание!
С этими словами я макнула кисть в тушь и сделала вид, будто усердно работаю.
На самом деле я не могла написать ни слова.
Но вспомнив угрозу наставника лично проверить все работы, поняла: так просто не отделаешься.
Я хотела попросить помощи у госпожи Чэнь, но язык не поворачивался. Однако выход всегда найдётся. Я внимательно перечитала её стихотворение — и решение пришло само собой. Спасение было рядом: раз я сама не умею писать, можно просто подглядеть у госпожи Чэнь и немного изменить. Всё равно сердце в это не вложено.
В первой строфе она писала, что Цзянчжанхэ — весеннее солнце, согревающее её сердце и избавляющее от одиночества.
Я нахмурилась и, как попугай, вывела:
— Муж милый, как солнце яркое, расцвели все цветы!
Во второй строфе она сравнивала его с летними цикадами: его нежные слова льются бесконечно, лишь бы порадовать её.
Я хлопнула себя по лбу: «Гениально! Эту строфу беру!» — и быстро написала:
— Муж красавец! Улыбка — как сверчок!
Третья строфа повествовала о двух осенних гусях, символизирующих их прежние муки разлуки.
Здесь я снова застряла. Мук любви я не знала, зато хорошо понимала боль расставания.
Я усердно размышляла, как написать эту строфу, когда наставник объявил, что время вышло. Он велел всем встать и зачитать свои стихи вслух.
Я думала, он будет читать сам, но не ожидала, что придётся зачитывать при всех! Такие стыдливые стихи перед всей аудиторией?! Сердце колотилось, будто его вырвут из груди!
Первой встала изящная девушка, чей голос звенел, как колокольчик. Как только она открыла рот, я и госпожа Чэнь опешили. Мы переглянулись и опустили глаза на свои листы.
Жизнь рушилась.
Её стихотворение не было о любви, а посвящалось матушке. Она рассказывала, как мать в поте лица растила её, учила добродетели, и как седины появились в её волосах.
Я вновь вчиталась в слова наставника:
«Самому дорогому человеку».
Действительно, мы поторопились и неправильно поняли задание.
Но исправить уже ничего нельзя. Оставалось лишь ждать момента, когда нас засмеют.
Мне было всё равно: в этой одежде, изменив голос, я смогу прочитать стих. Через день никто и не вспомнит, кто я такая. Госпожа Чэнь, напротив, горела от стыда и волнения. Она судорожно сжимала листок, а её белое личико стало пунцовым.
Я толкнула её локтем, но она даже не отреагировала.
В большинстве стихотворений главными героями были отцы или матушки. Несколько юношей писали о возлюбленных, но это было вполне допустимо.
Когда очередь почти дошла до госпожи Чэнь, у входа в класс раздался шум. В зал вошёл евнух с метёлкой, важно оглядел всех и громко провозгласил:
— Прибыл наследный принц!
Я хлопнула себя по лбу: «Пропало! Если я зачитаю этот стих, он будет смеяться надо мной всю жизнь!» Я стиснула зубы, коря себя: «Зачем я не отнеслась серьёзно?»
Госпожа Чэнь была ещё напуганнее. Я вздохнула и успокоила её:
— Не бойся. Если стыдно, просто скажи, что стих написан матушке!
Она посмотрела на меня с благодарностью и кивнула.
Едва я договорила, как вошёл Цзянчжанхэ. На нём была чёрная длинная рубашка, отчего он казался мрачным и суровым. Наставник поспешно поднялся и почтительно поклонился, спрашивая, чем может служить.
Цзянчжанхэ махнул рукой, велев ему сидеть спокойно, и заявил, что к нему это не относится. Затем он направился прямо к нам.
Он действительно обладал зорким взглядом. Среди всех учеников я могла бы спокойно затеряться, но он сразу заметил меня.
По пути его лицо было мрачнее тучи, чёрные глаза холодны, как бездонное озеро. Но, подойдя ко мне, он смягчился и уголки губ приподнялись в улыбке.
При этом он ни разу не взглянул на госпожу Чэнь. Я подумала: «Вот оно — ссора мужа и жены, а страдают другие». Цзянчжанхэ явно хотел использовать меня, чтобы вызвать ревность у госпожи Чэнь. Тогда, возможно, она сама пойдёт на примирение.
Этот мужчина… Хорошо, что он не женщина! Иначе весь императорский гарем перевернулся бы вверх дном. Его низменные уловки просто поражают воображение.
Мы даже не успели поклониться, как Цзянчжанхэ начал, с явным раздражением:
— Сколько раз я тебе повторял: почему ты никогда не слушаешь? Почему всё время идёшь против меня? Тебе это забавно?
Евнух тут же понял намёк и быстро вывел всех учеников из класса.
Остались только мы трое, и атмосфера стала невыносимо странной.
Я сначала растерялась, потом показала на себя:
— Ваше Высочество, вы со мной говорите?
Но он, не обращая внимания на мой вопрос, продолжал:
— Неужели ты не можешь перестать быть такой своенравной? Я запретил тебе приходить сюда ради твоего же блага! Почему ты всегда искажаешь мои намерения?
Чем дальше он говорил, тем яснее становилось: эти слова предназначались госпоже Чэнь. Но почему-то его взгляд всё время оставался прикованным к моему лицу.
— Ваше Высочество, вы ошибаетесь! Вы ведь не знали, что я приду в Государственное училище!
Но едва я произнесла это, как поняла: сама же в ловушку попала. Если он запретил госпоже Чэнь приходить сюда, то и мне милости не будет!
Какая же я глупая!
И точно, он без труда подхватил мои слова:
— Конечно! Если бы служанка не доложила, откуда бы я узнал, что ты скрываешь от меня даже такое? Я всегда относился к тебе с уважением. Взял в жёны именно за твою добродетель и скромность, за то, что ты никогда не завидуешь другим. А теперь оказывается, ты тоже способна на ревность и мелочность! Ради постороннего человека разрушать наши многолетние чувства — разве это того стоит?
Цзянчжанхэ так страстно закончил свою речь, что у меня лицо пошло пятнами.
http://bllate.org/book/8120/750860
Готово:
