Она говорила и в то же время самодовольно приблизила лицо. Дун Шу лишь погладила её по голове:
— Да, Сяо Хуа — самая послушная, самая послушная малышка на свете.
Сяо Ян бросил взгляд в их сторону и подумал, что эти сёстры просто невыносимы:
— Вам обоим уже не по детски лета…
Но рука Дун Шу тут же потянулась и к нему:
— Ну конечно, Сяо Ян тоже самый послушный, самый послушный ребёнок.
Сяо Ян почувствовал себя оскорблённым и молча принялся усердно жевать куриный окорочок. Однако, глядя на окорочок, он вдруг задумался… Ведь это впервые после смерти мамы кто-то назвал его «ребёнком».
Бабушка и дяди почти не разговаривали с ним — им хватало сил лишь накормить его досыта.
Ему уже за двадцать, скоро тридцать, и карьера наконец пошла в гору… но он снова стал «ребёнком».
Сяо Ян ел свой «приз», и глаза его слегка запотели. Он знал: если сейчас расплачется, эта дурочка и язва Цинхуэй будет смеяться над ним всю оставшуюся жизнь.
Поэтому он сдержал слёзы. Сдержал и порыв позвать «мама».
Ведь они трое — друзья навеки. И он не мог позволить себе опозориться.
Цинхуэй отдохнула несколько дней, а затем, по распоряжению компании, отправилась на съёмки шоу. Сяо Ян тоже должен был туда.
Дун Шу поехала вместе с ними и села на незаметное место в зале зрителей, наблюдая, как Цинхуэй и Сяо Ян отвечают на вопросы ведущего и участвуют в весёлых играх по его указанию.
Цинхуэй на сцене была совсем не такой, какой дома. Она сидела спокойно и изящно, взгляд чистый, на первый взгляд наивный, но на деле — опытный и ловкий. На все вопросы ведущего она отвечала безупречно.
А во время игр Цинхуэй и Сяо Ян проявили отличную слаженность. Они мастерски балансировали на грани дружбы и чего-то большего: их мелкие жесты выглядели подозрительно, но при ближайшем рассмотрении не выходили за рамки приличий.
Хотя ведущий не раз спрашивал, не являются ли они парой, оба лишь переглядывались и решительно отрицали.
Дун Шу смотрела и восхищалась. Если бы не постоянные домашние ссоры и взаимное раздражение, она бы, глядя на их поведение на сцене, сама поверила в особую связь между ними.
У Цинхуэй и Сяо Яна появилось немало поклонников, и даже рекламные контракты появились.
Цинхуэй, получив гонорар, сразу перевела все деньги Дун Шу. Тётя Хэхуа тоже заработала и сказала, что будет ежемесячно выплачивать дивиденды Дун Шу и Цинхуэй.
Но Дун Шу отказалась. Сейчас у тёти Хэхуа большой магазин, и она даже планирует открыть второй в городе Вэй — нужны деньги на оборот. Дун Шу сказала, что пусть её дивиденды пойдут на инвестиции, а выплаты можно делать раз в год.
Когда все факультативы в университете Дун Шу завершились, позвонила Ло Цинь.
Она нашла Дун Шу новую роль. Хотя бюджет и режиссёр уступали предыдущему проекту, сценарий был хорош, актёрский состав приличный. Главное — Дун Шу досталась роль второй героини.
Ло Цинь добавила:
— Сестра Лю к тебе очень благосклонна. На этот раз она лично за тебя заступилась и использовала свои связи. В это воскресенье ты уже можешь присоединиться к съёмочной группе.
Дун Шу решила взять с собой курсовую работу, чтобы завершить её на съёмочной площадке. Цинхуэй на этот раз не жаловалась и послушно помогала сестре собирать вещи.
Но когда всё было упаковано и билеты куплены, возникла небольшая проблема.
Их лёгкая дорама с Цинхуэй и Сяо Яном вот-вот должна была выйти в эфир, но режиссёр неожиданно позвонил. Он был в затруднении: несколько «деток из хороших семей» настаивали на встрече с Цинхуэй.
Если она откажется, премьеру дорамы отложат — и никто не знает, когда вообще её покажут.
Ранее эти «детки» через Цзиньцзе пытались пригласить Цинхуэй, но безуспешно. А теперь их отцы оказались причастны к продвижению этой самой дорамы, и они угрожали задержать выпуск всего проекта.
Цинхуэй не осталось выбора.
Режиссёр в телефоне говорил униженно:
— Цинхуэй, может, всё-таки сходишь? Я поеду вместе с тобой, возьму всю съёмочную группу. Обещаю — я буду рядом всё время. Пока я жив, с тобой ничего не случится.
— Это же труд всей команды… Мы просто не можем себе этого позволить…
После таких слов оставалось только согласиться.
Но обещания режиссёра ничего не стоили — в критический момент он ничего не сможет сделать.
Дун Шу тут же сказала:
— Я поеду с тобой.
— Сестра, не надо. Если поедешь, наши отношения станут публичными, и будет ещё сложнее. Мы станем слабостью друг друга.
— Ничего страшного, — Цинхуэй была спокойна. — Сяо Ян тоже едет. И я возьму с собой выписку из истории болезни после операции на сердце.
Но Дун Шу всё равно волновалась. Она связалась со съёмочной группой и сказала, что присоединится к ним с опозданием на несколько дней.
Она должна была остаться рядом с сестрой, убедиться, что Цинхуэй благополучно выйдет из этой ситуации, и только потом уезжать.
Из-за этого ужина Дун Шу последние дни была в тревоге.
Сяо Ян прекрасно её понимал. Он не спорил с Цинхуэй, как обычно, а вёл себя как настоящий старший брат и успокаивал Дун Шу:
— Всё будет в порядке, — он похлопал её по плечу. — В группе много людей, и я ведь тоже там.
Цинхуэй, напротив, держалась легко:
— Не переживай, сестра. У меня с собой телефон. Если что — сразу тебе позвоню.
Она даже запрыгала по комнате, издавая боевые кличи:
— А ты ворвись туда и всех этих типов повали!
Эта беззаботность, такая же, как всегда, немного успокоила Дун Шу. Та повторяла наставления:
— Обязательно возьми телефон. Я у тебя в списке экстренных контактов?
— Давно добавила!
Выписка после операции на сердце тоже лежала в маленькой сумочке Цинхуэй. В сумочке было всего четыре предмета: помада, выписка, телефон и баллончик с перцовым спреем. Всё, кроме помады, лучше не использовать. Если придётся — дорама погибнет, и карьера сестёр тоже.
Они обе были оптимистками и готовы были устроиться кассирами в магазин тёти Хэхуа. Но эта дорама — труд десятков людей, и рядовые сотрудники, молодые актёры не выдержат такого удара.
Ужин назначили на субботу. В пятницу вечером Дун Шу и Цинхуэй рано легли спать.
Но Дун Шу проснулась среди ночи. Её всё ещё тревожило. При свете луны она смотрела на профиль спящей сестры — она была по-настоящему красива. Дун Шу читала отзывы фанатов: все говорили, что самые прекрасные у Цинхуэй глаза.
А сейчас Цинхуэй спокойно спала, длинные ресницы мягко лежали на щеках — такой же, как в детстве.
Дун Шу тихо вышла из комнаты и снова проверила сумочку — достаточно ли концентрирован перцовый спрей.
Но, открыв сумочку, она увидела внутри сложенный нож для фруктов.
Цинхуэй ничего не говорила об этом ноже.
Он был слишком мал, а Цинхуэй — слаба. Этот нож не мог причинить вред другим — только себе.
Дун Шу молча вынула нож. Стоя у кухонного окна, она смотрела в щель, откуда веял ночной ветерок, но в груди стояла тяжесть, будто её сжимало в тисках.
На следующее утро Дун Шу приготовила Цинхуэй кашу. Перед отъездом в обед Цинхуэй взяла свою сумочку, заглянула внутрь и посмотрела на сестру.
Дун Шу делала вид, что занята, и не отвечала на её взгляд.
Цинхуэй тихо обыскала ящик под журнальным столиком, но ничего не нашла.
Она надела простое, скромное платье. Перед выходом Дун Шу напомнила:
— Если пойдёшь в туалет, не пей из своего бокала — попроси новый напиток.
— Можешь случайно уронить в бокал кусочек еды — будет повод заменить.
— Если кто-то захочет угостить алкоголем, скажи, что у тебя проблемы со здоровьем и могут увезти в больницу. Если предложат остаться петь в караоке, скажи, что тебя ждут дома или что в общежитии проверка…
Дун Шу повторяла всё это, как мантру. Некоторые советы Цинхуэй сама давала ей раньше — теперь они вернулись обратно.
Цинхуэй молчала, не шутила, как обычно. Внизу уже гудела машина — приехали Цзиньцзе и Сяо Ян. Цзиньцзе тоже волновалась и решила поехать с ними.
Настало время уезжать. Цинхуэй вдохнула и улыбнулась:
— Сестра, я пошла. Всё будет хорошо.
— Хорошо. Я скоро выеду и буду ждать тебя у ресторана.
Цинхуэй кивнула.
Она взяла свою пухлую сумочку и открыла дверь. Одна нога уже стояла на лестничной площадке, но она обернулась:
— Сестра… — в её голосе звучало недоумение. — В детстве мы голодали, ходили в лохмотьях… Но почему тогда было так весело?
— Я долго думала об этом… Но теперь поняла. Тогда было весело, потому что сестра дарила мне целое небо.
Цинхуэй ярко улыбнулась, и её лицо снова стало таким, как в интервью — наивным, но хитрым:
— Сестра, теперь и я пойду дарить своё небо.
— Смотри, как я пройду сквозь драконов и тигров…
Цинхуэй вышла на лестницу и легко запела зачин из финальной песни старого фильма, который они смотрели в детстве.
Дверь закрылась за ней.
Звук машины сначала усилился, потом постепенно стих вдали. Дун Шу стояла у двери, чувствуя пустоту внутри. Ей хотелось ударить кулаком во что-нибудь, разнести всё вдребезги.
Но разум напоминал: некоторые вещи существуют с древних времён, образуя замкнутую систему. Даже если разбить один её угол, другие тут же заполнят пустоту — и поглотят того, кто осмелился бросить вызов.
Дун Шу осталась одна в квартире, не в силах ни о чём думать.
Она быстро переоделась и вышла. Она вышла слишком рано — раньше, чем говорила Цинхуэй, — но больше не могла сидеть на месте.
Ресторан, куда пригласили Цинхуэй, был очень закрытым заведением. Раньше это был особняк цинского князя, теперь — элитный ресторан с членством. Без приглашения от постоянного клиента туда не попасть.
Дун Шу устроилась в кофейне напротив и не сводила глаз с входа. Каждые несколько минут она смотрела на телефон.
Не выдержав, она написала Цинхуэй:
[Как дела?]
Если Цинхуэй не ответит в течение пяти минут, она найдёт способ проникнуть внутрь.
Ранее Дун Шу уже обошла весь двор — в одном месте стена была низкой, через неё можно было перелезть.
Но Цинхуэй ответила быстро:
[Всё в порядке, сестра.]
Она даже написала «сестра» — значит, действительно всё нормально. От этого слова Дун Шу немного успокоилась.
Цинхуэй, видимо, поняла, как сильно волнуется сестра, и стала присылать сообщения каждые полчаса:
[Все собрались.]
[Поговорили немного.]
[Подали еду.]
[Еда невкусная.]
Сразу после этого пришло ещё одно:
[Хочу пирожков, как у сестры.]
С каждой строчкой сердце Дун Шу всё больше успокаивалось. Она ответила:
[Завтра испеку.]
Цинхуэй тут же воспользовалась моментом:
[И куриные окорочка!]
На лице Дун Шу впервые за день появилась искренняя улыбка:
[Куриные окорочка — нет.]
Небо темнело. У входа во двор загорелись красные фонари, будто глаза чудовища, проглотившего Цинхуэй.
[Скоро закончим.]
Увидев это сообщение, Дун Шу наконец перевела дух.
Она вышла из кофейни и встала у входа, готовая броситься к сестре в тот же миг, как та появится — так же, как когда-то Цинхуэй бежала к ней, когда Дун Шу выходила с Гун Тином.
Через некоторое время ворота наконец открылись. Дун Шу увидела, как выходят молодые люди, потом — Сяо Яна и Цзиньцзе.
Она подбежала:
— Где Цинхуэй?
— Только что за мной шла, — ответил Сяо Ян, но, обернувшись, испуганно воскликнул: — Где она?!
Ворота ещё были открыты, и привратник не мог вспомнить всех. Дун Шу направилась внутрь. Привратник машинально попытался её остановить.
Дун Шу постаралась улыбнуться вежливо:
— Я только что обедала здесь. Забыла вещь внутри.
Сяо Ян тут же подтвердил:
— Да, мы обедали вместе.
Привратник поклонился и пропустил её.
Дун Шу вбежала во двор и побежала, как только могла. Сяо Ян крикнул ей вслед, что прямо внутри будет освещённый фонарями дворик — там и был банкет.
Дун Шу действительно увидела гирлянду красных фонарей, но у слабо освещённой стены двора стояли двое.
http://bllate.org/book/7626/713853
Готово:
