Всё это время она на самом деле преуспевала лишь в еде, питье, разврате, азартных играх и владении всяким оружием — от ножей и ружей до мечей, копий, топоров, алебард, крюков и трезубцев.
Откуда только взялось такое чудовище?
И это ещё женщина?
Такую, как она, называют «славой всего Цзинчэна»? «Бери себе в жёны Нинчук»? Да разве у кого-то глаза не вылезут на лоб, если он её возьмёт!
Её семья вообще безумна: стоит только получить приглашение на званый обед, как Фухай тут же берётся за перо и сочиняет десяток праздничных стихов. А она заучивает их наизусть и потом на встречах благородных девиц демонстрирует «талант» во всевозможных формах.
Способов похвастаться масса: если тема совпадает — она без труда декламирует стихотворение целиком; если не совпадает — сбегает под предлогом «нужды» или иным способом, а как только этот этап проходит, возвращается и говорит: «На днях я сочинила стихотворение, прошу вас, дайте совет».
Ещё больше Иньтана ошеломило то, что две её главные служанки смотрят на всё это с восхищением и благоговением, не замечая ни капли подлости в таких методах. Ему хотелось спросить всю эту семью: «Вам не стыдно, когда вас хвалят? Ваша совесть не болит?»
Нинчук, уже готовая покинуть дворец, не слышала его крика души. Да и услышь она — всё равно было бы ей безразлично.
Совесть — сколько она стоит?
К тому же её добрая слава досталась ей нелёгким трудом!
Разве легко выработать красивый почерк? Разве легко зазубрить столько приторно-сентиментальных стихов о тоске влюблённой девушки? Разве легко придумать столько уловок?.. Разве хоть что-то из этого было по-настоящему легко?
Иньтан всё же пробежал глазами оба листа бумаги.
Стихов было немного — пять штук. Они не поражали гениальностью, но были явно выше среднего. Самое удивительное — каждый идеально подходил к случаю, и совершенно не чувствовалось, что их написал мужчина. А ещё к каждому прилагалось толкование: что именно сказать, если кто-то спросит.
Фухай стал настоящим талантом именно благодаря своей сестре — Нинчук явно была послана небесами, чтобы испытать всю их семью.
Неудивительно, что Чуншань и Чунвэнь оказались ничтожествами, а Чунли занял пост командующего девятью воротами. Чтобы добиться успеха, нужно выдерживать давление, проходить испытания, терпеть упрёки совести и при этом быть внимательным до мелочей и невозмутимым в любой ситуации… Всем этим качествам обладали и Чунли, и его старший сын Фухай.
Иньтан бросил бумаги в сторону. Если Нинчук — такая «поэтесса», он был уверен, что сможет справиться с любой неожиданностью и не запятнать её доброго имени. Будучи принцем, он с шести лет учился в Шаншофане. За все эти годы, даже если его таланты среди братьев не считались выдающимися, написать пару стихов для него — раз плюнуть.
Он не только умел писать стихи, но и сочинять статьи, решать арифметические задачи и даже говорить на простом иностранном языке… Умел он многого.
Так он размышлял, постепенно забывая осуждать Нинчук и вместо этого начав гордиться собой. В этот самый момент над стеной резиденции министра пролетела иволга. Она влетела прямо во двор Хэминъюань и стремительно спикировала к главному зданию.
— Это иволга! Сюда влетела иволга! — воскликнула Таочжи.
Чжу Юй тут же одарила её суровым взглядом:
— Чего расшумелась? Разве ты не знаешь, что всё живое — и летающее, и бегающее — тянется к нашей гэгэ?
Однако птица вовсе не проявляла дружелюбия. Она важно прошлась по резному круглому столу, обвела чёрными бусинками-глазками присутствующих и остановила взгляд на Иньтане. Затем подняла одну лапку:
— Держи! Бери скорее!
Иньтан посмотрел и увидел на правой лапке птицы бамбуковую трубочку толщиной с мизинец. Он не спешил брать её, лишь приподнял бровь. Иволга нетерпеливо закричала:
— Ну чего мямлишь, как баба? Давай быстрее!
Лишь тогда Иньтан неохотно снял трубочку. Едва он это сделал, как птица, вся гордость которой мгновенно испарилась, развернулась и улетела обратно. Принц открыл трубочку, вынул свёрнутую записку и развернул:
«Поменьше острого, не забывай утепляться. Что бы ни случилось завтра — обещай мне быть сильной. Здесь всё в порядке, не волнуйся. Если скучно — не забывай тренировать скоропись. Отец надеется, что за тридцать лет ты станешь великим мастером скорописи. И, пожалуйста, береги мою репутацию».
Без подписи, без обращения — но Иньтан всё понял.
Она ещё умеет обучать иволг доставлять письма? Почему раньше он не замечал, насколько она способна? А первая фраза, очевидно, намекала на месячные! Неудивительно, что она вела себя пассивно и покорно, будто смирилась с судьбой — всё было рассчитано заранее! Она его разыграла.
Иньтан так разозлился, что готов был взорваться на месте. Ему очень хотелось, чтобы Нинчук стояла перед ним — он бы непременно придушил её.
А тем временем служанки шептались:
— Раз уж решила отправить письмо, так хоть профессионала найми! Теперь всё перепуталось — ведь птица же сказала: «Ну чего мямлишь, как баба?» Значит, письмо явно не для гэгэ!
Но письмо было именно для «гэгэ». Та, кто его написал, стояла за стеной переулка.
Сибао вернулась в карету всего за время, необходимое, чтобы выпить чашку чая. Она уселась на плечо Нинчук и принялась тереться головой о щёку хозяйки. Насладившись лаской, птица объявила:
— Доставила! Доставила!
Нинчук спросила:
— Что он сказал?
— Птице какое дело до его слов!
Нинчук подумала: её записка Иньтану была достаточно завуалированной. Даже если бы она попала в чужие руки, никто бы ничего не понял. К тому же она подробно описала Сибао направление, внешний вид двора и прочие детали. Учитывая, насколько умна эта птица, всё должно было пройти гладко.
Почему она так уверена?
Потому что уже проверяла во дворце: однажды она отправила Сибао передать сообщение десятому принцу. Достаточно было чётко объяснить, в каком направлении лететь, сколько дворов пересечь, на чём остановиться и кого искать — птица каждый раз находила адресата.
Сначала было трудно: птица не понимала, что такое «скала» или «дерево». Тогда Нинчук велела Цянь Фаню водить её на прогулки и объяснять, что есть что. Запомнив, Сибао быстро освоилась. Сначала летала неуверенно, но после нескольких раз полюбила это занятие — ведь целыми днями сидеть в комнате было скучно.
Нинчук вышла из дворца лишь для того, чтобы передать записку Иньтану. Раз уж дело сделано, она не задерживалась и сразу отправилась обратно. У ворот дворца она сошла с кареты, прижала к себе жаровню и, укутавшись в плащ, пошла внутрь. Цянь Фань шёл следом, думая про себя: обычно только наложницы и госпожи берут с собой жаровни, когда выходят. Мужчины, мол, отродясь горячие — даже в лютый мороз никто не жалуется на холод. Такой, как их молодой господин, и правда редкость.
Надо сказать, с таким лицом, такой осанкой, в серебристо-белом плаще и с жаровней из эмалированной бронзы он выглядел весьма эффектно.
Цянь Фань предался мечтам, как вдруг Сибао, гордо восседавшая на плече Нинчук, обернулась и подозрительно уставилась на него чёрными бусинками-глазками. Цянь Фань тут же собрался и стал ещё почтительнее. На улице дул сильный ветер, но Сибао не издавала ни звука — лишь потерлась о белоснежный меховой воротник плаща и снова уселась на прежнее место.
Нинчук почувствовала движение на правом плече и бросила на птицу взгляд. Сибао гордо подняла голову и выпрямила спину, будто была повелительницей мира.
Этот образ продержался всего несколько мгновений — потом она встряхнула перьями и снова ссутулилась.
— Красавица, красавица, куда ты меня ведёшь?
— Продам тебя.
— За сколько?
— За любые деньги — лишь бы избавиться от болтушки.
Сибао склонила голову и с невинным видом уставилась на хозяйку. Через некоторое время она заявила:
— За триста лянов! Он заплатит, а птица потом снова откормится!
Нинчук даже рассмеялась:
— Хочешь, чтобы я продала тебя, а потом ты вернулась, чтобы я снова продала?
— Продавай! Продавай! Много раз! Птица будет кормить тебя!
Сибао болтала себе на плече, а Нинчук смеялась про себя: «Этот шалун!» Кому нужны триста лянов? Да и три тысячи, и тридцать тысяч она могла выложить, не моргнув глазом. Зачем ей продавать птицу?
Видя, как та радуется, Нинчук не стала её прерывать и продолжила идти. Цянь Фань предложил вызвать носилки — дворец огромен, куда бы ни шла, пешком слишком утомительно. Но Нинчук отказалась.
Раньше она всегда либо ездила в карете, либо сидела в носилках. Верхом можно было разве что в конюшне, да и то под присмотром. Просто выйти и пойти пешком?.. Ни одна благородная девица так не поступала, да и отец из жалости никогда бы не разрешил.
Как говорил Чунли: «Зачем стоять, если можно сидеть? Зачем идти пешком, если можно ехать в носилках? Я так усердно трудился, чтобы жена и дочь жили в роскоши! А Фухай, Шэньбао, Чанъюй, Аньпин и Шуэрхаци пусть сами добиваются хорошей жизни — не на отцовскую спину же им жить».
Так Нинчук неспешно дошла до дворца Ийкунь. Вспомнив, что не была там два дня, она решила навестить наложницу Ийфэй. По словам Иньтана, мать и сын были очень близки — если не прийти десять дней, точно заподозрят неладное.
Кстати, наложница Ийфэй как раз скучала по сыну. Услышав от евнуха, что пришёл девятый принц, она обрадовалась и, едва увидев его, велела садиться, сразу отменив церемонию приветствия.
— Где ты последние дни шлялся?
— Матушка, я вовсе никуда не ходил. В такую стужу разве что лежать на тёплой постели и читать или готовить горшочек с едой. Других развлечений нет.
Наложница Ийфэй приподняла бровь:
— Десять лет назад я за тебя волновалась, а теперь, когда ты уже взрослый, всё ещё заставляешь меня тревожиться! Скоро женишься, а всё ещё безалаберный. Вчера твой отец сказал, что твои статьи становятся всё хуже, и только почерк ещё кое-как держится. Так учишься в Шаншофане день за днём? Гордиться нечем!
Подали горячий чай. Нинчук сняла крышку, сделала глоток, поставила чашку и замахала руками:
— Да что вы, матушка!
Наложница Ийфэй рассердилась:
— Ты думаешь, я хвалю тебя? Слушаешь ли ты меня? Можешь ли ты вести себя прилично?
Нинчук вздохнула: она и правда старалась изо всех сил. Учителя в Шаншофане всё равно не одобряли её статей — разве легко написать хоть одну?
Но правду сказать было нельзя, поэтому она быстро придумала оправдание:
— Я вовсе не хочу вас злить. Просто если хочу жить спокойно, не стоит выделяться. Новый почерк уже вызвал множество завистливых взглядов и похвал императора — разве стоит ещё и стихи с статьями писать, чтобы всех переплюнуть? Не только наследный принц обидится, другие тоже начнут строить догадки… Вы же сами сказали, что мне пора брать фуцзинь.
Наложница Ийфэй бросила на неё сердитый взгляд:
— Ладно, ладно! Я всего лишь сказала одно слово, а ты отвечаешь целой речью! Думаешь, я не знаю, что задумали эти люди? Они мечтают, чтобы император выбрал тебе неподходящую невесту и опозорил нас с тобой! Но разве я дам себя так легко сломить?
Нинчук прекрасно понимала чувства наложницы Ийфэй — даже лучше, чем сам Иньтан. Она кивнула с полным сочувствием, и это немного успокоило мать:
— Пусть они злятся до смерти!
Внезапно наложница Ийфэй вспомнила и спросила, какая девушка нравится Иньтану.
Нинчук не знала, какие девушки нравятся Иньтану, но в предстоящем отборе невест она разбиралась отлично. Она сделала ещё глоток чая, смочила губы и сказала:
— Ни в коем случае нельзя брать девушек из домов генералов, министров, губернаторов или академиков — с ними не будет покоя. Кто ещё там есть?
В этом году отбор невест был особенно важен — нужно было выбрать фуцзинь для девятого и десятого принцев. Поэтому наложница Ийфэй хорошо знала всех участниц. Она задумалась и спросила:
— Как насчёт Дунъэшской?
— Какая Дунъэшская?
— Не прикидывайся глупцом! Разве есть ещё одна? Речь о дочери Дунъэ, командующего Жёлтого знамени. Говорят, она скромна, добродетельна, красива и обладает безупречными манерами.
Да, именно о ней. Нинчук нахмурилась:
— Матушка, вы правда не слышали? За пределами дворца её считают образцом глупости — настолько глупа, что беда. Брать её — к несчастью. Лучше отказаться.
Наложница Ийфэй кое-что знала: император однажды упомянул Дунъэшскую, сказав, что она подходит Иньтану. Хотя прямо не сказал, это был намёк. Она расследовала и узнала: Дунъэшская действительно хороша, её отец держит реальную власть, а брат имеет блестящее будущее. Неужели всё так плохо, как говорит её сын?
Она уже готова была отчитать его за клевету — ведь такие слухи могут довести семью Дунъэ до бунта. Но вдруг осознала: неужели Иньтан в кого-то влюблён?
— Тогда скажи, есть ли среди участниц отбора кто-то лучше Дунъэшской?
Нинчук не почувствовала ловушки и прыгнула прямо в неё:
— Конечно есть! Дочь командующего девятью воротами просто великолепна! Красива намного больше той, о которой вы говорите, да и талантами славится.
— …
Она лишь проверяла наугад, а Иньтан и правда кого-то выделил. Наложница Ийфэй признала: дочь Чунли действительно славится по всему городу, но именно из-за этой славы её репутация кажется ненадёжной. Кроме того, породниться с Чунли может вызвать подозрения.
Но сколько бы ни было доводов, они не перевесят желания сына. Раз он выбрал — мать не станет лить холодную воду на его мечты. Нужно попытаться помочь.
Наложница Ийфэй кивнула:
— Теперь я поняла твои намерения, сын. Цицзяши неплоха.
Нинчук растерялась: «Поняла что?» — хотела спросить она, но её перебила птица, которая наконец не выдержала молчания и слетела с плеча.
http://bllate.org/book/7611/712638
Готово:
