Алые, влажно блестящие губы были прикушены зубами — поза вышла томной и соблазнительной.
Ли Шаосюй едва заметно сглотнул.
— Эти несколько дней ты будешь усердно заниматься каллиграфией дома. Через три дня я проверю твои успехи.
Цзян Жоуань нахмурилась, но послушно кивнула:
— Да, дядюшка.
Жоуань была послушной. Выполняя указание Синьского князя, она три дня подряд старательно занималась письмом в боковом павильоне.
Однако никто не ожидал, что Хэ Тинъюань явится во владения принца под предлогом личной аудиенции.
Молодой человек скромно опустил голову, строго соблюдая этикет.
— Её величество императрица-вдова велела мне время от времени навещать резиденцию принца с подарками.
Цзян Жоуань растерялась и неловко раскрыла рот:
— Правда?
Щёки Хэ Тинъюаня слегка порозовели.
— За окном такой прекрасный свет. Не соизволите ли вы, госпожа, прогуляться со мной по саду?
Жоуань хотела отказаться, но, увидев, как напряжённо ждёт он её ответа, будто всё зависит от одного слова, машинально кивнула:
— Хорошо.
Ли Шаосюй стоял вдалеке, лицо его оставалось невозмутимым, но глаза не отрывались от сцены под галереей: юноша, словно ребёнок, гордо доставал книгу и читал девушке, восседавшей на качелях.
Цзян Жоуань не знала, что за ней наблюдают. Смущаясь, она искала, о чём бы заговорить, и лишь улыбнулась:
— Господин Хэ — истинный талант. Я слышала, как говорил мой дедушка: ещё до совершеннолетия вы написали «Фу Тайгэ», которое разнеслось по всему Бяньцзину, и все без исключения стали подражать вам.
Солнце сияло ярко, но атмосфера внезапно застыла. Даже стрекот цикад, казалось, стих.
Хэ Тинъюань опустил руки.
Отец был прав. Цзян Жоуань живёт в резиденции Синьского князя. Если жениться на ней, можно укрепить связь с самим принцем.
Вспомнив отцовские упрёки и презрение, Хэ Тинъюань почувствовал, как в груди закипает злость, но вскоре взял себя в руки.
Ему нужно подниматься выше.
Глядя на прелестную девушку перед собой, он подумал: жениться на ней — не так уж плохо.
Он нарочито покраснел и замахал руками:
— Нет-нет-нет! Вы слишком хвалите меня. Я всего лишь поверхностно знаком с искусством письма.
Дун-гэ, притаившийся в сторонке и наблюдавший за парочкой, округлил глаза, будто два медных колокольчика, и зашептал с придворным любопытством:
— Ох и ох! Императрица-вдова точно знает толк в людях. Этот господин Хэ — настоящая находка. Вместе с госпожой Жоуань они просто созданы друг для друга. Оба молоды, из хороших семей… главное — одного возраста, так что им легко общаться!
Холодный ветерок пронёсся мимо, и Дун-гэ тут же замолчал. Атмосфера стала жутко напряжённой, будто над головой повис огромный меч.
Он сглотнул и осторожно обернулся — прямо в лицо Синьскому князю, чей взгляд был настолько ледяным и убийственным, что кровь стыла в жилах.
— Ты сказал, что они оба ещё молоды?
Дун-гэ замахал руками:
— Нет-нет-нет! Они не молоды! То есть… вы не стары! Нет, вы молоды…
Чем больше он оправдывался, тем хуже становилось. Он готов был трижды ударить себя по щекам за болтливость!
Ли Шаосюй равнодушно отвёл взгляд и начал медленно теребить белый нефритовый перстень на пальце.
Да, они одного возраста. Это правда.
В груди будто разгорался огонь.
Невыразимые чувства, жгучая ревность — всё сплелось в плотный клубок, сжимавший сердце и душу.
Он долго стоял под галереей, наблюдая за ними. Лишь когда Дун-гэ, дрожа всем телом, тихо последовал за ним, Ли Шаосюй двинулся прочь.
Ревность
Вечером, когда Цзян Жоуань пришла кланяться, она увидела Ли Шаосюя, сидящего за письменным столом. Рядом стояла подставка для кистей из синей керамики, перед ним — нефритовая чаша в форме персика для промывания кистей, а на самом столе лежали свитки с каллиграфией.
Мужчина выглядел изящно и благородно. Дома он носил просторные белые одежды, волосы были собраны в узел нефритовой заколкой, и в этот вечер его черты казались менее суровыми, даже немного расслабленными.
Цзян Жоуань сложила руки и поклонилась:
— Здравствуйте, дядюшка.
— Встань.
— Дядюшка, я приготовила немного пирожков из фундука с белым тестом. Сахара мало, не приторные. Попробуйте.
— Поставь пока.
Взгляд Ли Шаосюя скользнул по блюду с пирожками:
— В последнее время во рту пресно. Завтра приготовь желе из водяного каштана с лотосом.
Жоуань удивилась. Обычно Синьский князь никогда не делал таких мелких замечаний по поводу еды.
Она склонила голову:
— Слушаюсь.
Но сегодня князь явно был не в духе. Его лицо оставалось мрачным, и он вдруг сказал:
— Все эти «Фу Тайгэ» в столице — ничто. Любой, кто хоть немного умеет держать кисть, может написать нечто подобное.
Цзян Жоуань опустила глаза на свитки на столе — все они были написаны рукой самого князя. Штрихи — чёткие, уверенные, полные внутренней силы. Все в Бяньцзине знали, что князь — человек необычайного таланта. Она кивнула в согласии, но в душе недоумевала: зачем он вдруг заговорил о «Фу Тайгэ»?
— Как продвигаются твои занятия каллиграфией?
Жоуань сразу насторожилась и виновато пробормотала:
— Уже… начинает получаться.
Ли Шаосюй холодно произнёс:
— Покажи.
— Подойди.
Он постучал костяшками пальцев по столу — глухой звук заставил Жоуань похолодеть внутри. Она любила вышивку, шитьё, рисование, но только не каллиграфию. В детстве генерал нанял для неё наставника, но через несколько дней стало ясно: её письмо напоминало каракули. Только после долгих уговоров дедушка позволил отложить занятия.
А Синьский князь, когда учил письму, был куда строже любого учителя.
Ли Шаосюй снова постучал:
— Иди сюда.
На столе лежал лист бумаги и тонкая волосяная кисть. Под ледяным, безжалостным взглядом князя, словно строгого наставника, Жоуань с трудом взяла кисть.
Едва она прикоснулась к ней, как услышала:
— Это как? Так я тебя учил держать кисть? Как следует её держать?
Ручка его веера легонько ударила по её ладони, оставив на белой коже лёгкий румянец. Жоуань тут же выпрямила спину, не обращая внимания на лёгкую боль, и попыталась правильно взять кисть, затаив дыхание. На бумаге появились первые чернильные следы.
Но чернила дрожали, буквы получались кривыми и неуклюжими.
— Это твои «усердные» занятия? — голос князя прозвучал ледяным. — Твои мысли были заняты письмом или чем-то другим?
— Я… я действительно занималась… — прошептала Жоуань.
Она почувствовала вину:
— Простите, дядюшка. Я поняла свою ошибку. Сегодня же вечером перепишу три листа…
— Десять, — бесстрастно приказал Ли Шаосюй.
— Будешь писать здесь. Дома ты снова отвлечёшься.
Игнорируя её скорбное выражение лица, князь обхватил её маленькую белую ладонь своей большой рукой и направил кисть:
— Смотри внимательно. Как пишутся горизонтальные, вертикальные, диагональные и изогнутые штрихи?
Жоуань почувствовала неловкость. Дядюшка стоял слишком близко. Её шея ощутила тёплое дыхание, а вокруг запахло зрелым мужским ароматом сосны. Кожа на шее защекотало, и она невольно чуть отстранилась, выпрямив спину.
Князь, казалось, ничего не заметил. Его грудь плотно прижалась к её спине:
— Сосредоточься!
Впереди был стол — деваться некуда. Щёки Жоуань покраснели, и она уткнулась в бумагу. Но, видимо, снова сделала что-то не так, потому что князь, раздражённый, обхватил её за талию и строго сказал:
— Что я только что объяснил? Как пишутся эти штрихи?
Но почерк Жоуань был по-прежнему ужасен — невозможно было смотреть. Ли Шаосюй становился всё строже: один лист за другим, если плохо — пиши снова и снова.
Луна медленно поднялась над горизонтом, её серебристый свет проникал сквозь решётчатые окна павильона, дробясь на ромбы на полу.
Высокий мужчина полностью охватывал своей фигурой хрупкую девушку, и в его глазах мелькало скрытое, даже для него самого, чувство собственничества.
Жоуань была на грани слёз. Она уже написала множество листов, спина и талия ныли от усталости. Но Ли Шаосюй не отпускал её, продолжая держать за руку и требовать идеального исполнения каждого штриха. Она уже выучила наизусть «Фу Восточной Башни» и устала до одури.
— Дядюшка… — голос её дрогнул. — Я виновата.
— В чём именно?
— Вы научили меня методу письма, а я не потрудилась достаточно. Всё время думала о весеннем солнце за окном и мечтала пойти покачаться на качелях. Теперь мои иероглифы такие плохие… Я недостойна быть вашей ученицей.
Ли Шаосюй опустил на неё взгляд:
— Ещё?
Жоуань запнулась:
— Ещё… ещё…
Что ещё? Разве она сделала что-то ещё не так?
Ли Шаосюй мрачно взял новый лист, макнул другую кисть в чернила и велел:
— Пиши. Остановишься, когда вспомнишь.
Прошло много времени. Наконец он отпустил её. Жоуань облегчённо выдохнула и ссутулилась. Почему дядюшка сегодня такой вспыльчивый?
Но его строгий, как у учителя, взгляд заставил её тут же склониться над бумагой и начать копировать иероглифы, как умеет.
Луна уже взошла над Восточной Башней.
Свечи мерцали, потрескивая и капая воском. Ли Шаосюй долго смотрел на девушку, уснувшую за столом.
От усталости она хмурилась, прикусив нижнюю губу. На белоснежных щеках виднелись чёрные пятна чернил — выглядело это довольно комично.
Ли Шаосюй тяжело вздохнул, поднял её на руки и прижал к себе.
Она беспокойно ворочалась во сне, сжимая его воротник и бормоча:
— Я занимаюсь… плохо пишу. Дядюшка, не злитесь… Жоуань виновата.
Брови Ли Шаосюя нахмурились ещё сильнее.
Разве он злился из-за её плохого почерка?
Он не хотел думать об этом.
Он сопротивлялся, не желая копаться в своих чувствах.
Люйпин и Хунчжан волновались: госпожа всё не возвращалась. Увидев, как князь несёт её обратно, они облегчённо выдохнули.
Хунчжан быстро сообразила:
— Ваше высочество. С вами всё в порядке? А с госпожой?
— Ничего особенного. Просто занималась письмом.
Люйпин проворно принесла тёплую воду. Ли Шаосюй аккуратно уложил девушку на ложе и взял мокрое полотенце из тазика.
Он выжал его и бережно стёр чернильные пятна с её щёк.
Люйпин и Хунчжан переглянулись в изумлении. Когда это Синьский князь, известный своей суровостью и решительностью, стал так заботиться о ком-то?
Жоуань уютно устроилась в мягких одеялах, потёрлась щекой о его большую ладонь и пробормотала:
— Дядюшка… не обманываю вас. Обязательно буду усердно заниматься письмом…
Голос её звучал, как у жалобной кошечки.
Когда последние следы чернил исчезли, Ли Шаосюй убрал руку и приказал:
— Завтра приготовьте ей отвар от усталости.
— И ещё. Если в доме появится какой-либо мужчина, ни в коем случае не допускайте, чтобы она с ним встречалась. Кем бы он ни был.
— Слушаемся, — в один голос ответили служанки.
После ухода князя они снова переглянулись.
— Становится прохладно. Ты иди спать в комнату для прислуги, а я побуду с госпожой, — сказала Люйпин, выливая воду из таза.
Хунчжан прикрыла половину окна, задула лишние свечи и укрыла Жоуань одеялом.
Та спокойно спала, послушная и тихая.
Хунчжан тихо вздохнула:
— Неудивительно. Такая красавица… Кто устоит перед ней?
— Ты имеешь в виду… между госпожой и князем?
Люйпин задумчиво ответила:
— Сказать трудно. Госпожа соблюдает все правила приличия, а князь всегда держится сдержанно и строго.
— Сдержанность — это пока не встретишь того единственного, — возразила Хунчжан, опуская серебряные крючки на пологе. Тонкая ткань мягко упала. — Посмотри: весь этот полог соткан из лучшей парсы, присланной из Боспора. Чашка на столе — бесценный фарфор из Цуйцзиня. Даже тушь для бровей у госпожи лучше, чем у некоторых императриц во дворце.
Она продолжила:
— Мне кажется, князь в последнее время раздражителен. Знаешь почему?
Люйпин удивилась:
— Почему?
— Госпоже пора выходить замуж. Сегодня же императрица-вдова прислала того самого младшего сына из министерской семьи с угощениями. Князь увидел, как господин Хэ разговаривает с госпожой, и лицо его сразу потемнело. Я аж задрожала от страха.
Хунчжан и Люйпин погасили свет, оставив лишь одну свечу, и тихо вышли из комнаты, больше не говоря ни слова.
Недостоин
Утром солнце уже высоко поднялось. Несколько птичек чирикали на ветках.
http://bllate.org/book/7088/668926
Готово:
