Хуа Шан кивнула:
— Сестра поступила совершенно верно. Неужели Яо гуйцзи осмелится возразить тебе?
Шушуфэй Цинь горько усмехнулась:
— Она ведь такая покорная! С видом обиженной невинности всё согласилась, и со стороны создаётся впечатление, будто я её обижаю. Сперва я думала: ну ладно, пусть уж несёт наказание и успокоится. А оказалось, что она лишь притворяется смиренной!
Хуа Шан удивилась:
— Как можно притворяться в подобных делах?
Шушуфэй Цинь разгневанно воскликнула:
— Хм! Всё дело в её отце! Её отец — начальник внутреннего управления шестого ранга. Хотя чин и не высокий, но во дворце он пользуется большим влиянием. Я тут же лишила её положенного содержания и месячного жалованья, а управление в тот же день тайком прислало ей ещё больше припасов!
Хуа Шан широко раскрыла глаза, затем нахмурилась:
— Управление так осмеливается? Неужели они совсем не считают с главой дворца?
Шушуфэй Цинь теребила платок и с досадой сказала:
— Сестра ведь знаешь, насколько запутаны связи во внутреннем управлении. Даже сама Императрица, повелительница шести дворцов, закрывает на это глаза. Как тут разберёшься?
Хуа Шан горько улыбнулась:
— На этот раз управление действительно переступило черту. Но дело слишком мелкое. Если ради какой-то гуйцзи устраивать разбирательство, это лишь опозорит сестру, покажет, что она не умеет держать под контролем своих людей и не различает важного и второстепенного. Но если проглотить обиду — тоже невыносимо. Верно я говорю?
Шушуфэй Цинь сжала руку Хуа Шан и вздохнула:
— Ты прямо в самую душу мне заглянула. Дело-то и вправду не стоящее, но если разбираться — выйдет шум из мухи, а если молчать — душа болит. Вот и мучаюсь.
Хуа Шан ласково похлопала её по руке:
— Успокойся, сестра. Яо гуйцзи думает, что раз во дворце у неё есть покровители и император к ней благоволит, то она может всё. Но реальность преподаст ей урок.
Шушуфэй Цинь повернулась к ней:
— Что ты имеешь в виду?
Хуа Шан тихо ответила:
— Яо гуйцзи сейчас так самоуверенна лишь потому, что император ещё свежо к ней расположен. Три раза за месяц вызывать к себе — это уже настоящая фаворитка.
Шушуфэй Цинь прищурилась:
— Император погружён в дела государства. За месяц он проводит во дворце не более двадцати ночей, а из них лишь около десяти записываются в «Хронику алых листов».
Хуа Шан продолжила тихо:
— Если считать по десяти дням, то один день — у Императрицы, три — у тебя, один — у фэй Чэн, один — у Нин Гуйбинь, один — у Лань Цзеюй, а когда я здорова, два-три дня бывают у меня. Остаётся всего день-два для остальных. Сейчас я больна и не могу принимать императора, так что освободилось три-четыре дня, и новички получают свою долю милости.
Хуа Шан улыбнулась:
— Если сестра не хочет, чтобы Яо гуйцзи и дальше пользовалась милостью, не нужно предпринимать многое. Достаточно просто заполнить эти три-четыре дня. Даже если у неё будет три головы и шесть рук, ничего не выйдет.
Шушуфэй Цинь нахмурилась:
— Откуда мне взять такие силы, чтобы одна занимать всё внимание императора?
Улыбка Хуа Шан стала горькой, но она всё же мягко сказала:
— Если сестра сама не может заполнить эти дни, то пусть поддержит кого-нибудь другого. Одной мало — тогда поддержи нескольких. Новые наложницы, увидев твою заботу, будут тебе благодарны. К тому же это разобщит Яо гуйцзи с другими. Выгоды сразу несколько.
Шушуфэй Цинь прикусила губу и тихо произнесла:
— Императрица-вдова уже просила меня поддержать Цин Гуйбинь, но я никак не могла переступить через себя. Теперь, услышав твои слова, думаю: лучше уж угодить Императрице-вдове и выдвинуть Цин Гуйбинь, чем позволять Яо гуйцзи бесчинствовать.
Хуа Шан взяла в свои руки тонкие пальцы Шушуфэй и утешающе сказала:
— Я знаю, как тебе тяжело, сестра. Мне самой не легче. Но добродетель женщины — в том, чтобы не быть гордой и завистливой, чтобы поддерживать гармонию в доме. У тебя уже две дочери. Даже если не думать о себе, подумай об их репутации. Принцессы, в отличие от принцев, как бы ни были знатны, всё равно уйдут жить в чужой дом. Люди могут молчать, но в душе обязательно будут судачить.
Шушуфэй Цинь, услышав это, снова огорчилась. В её глазах блеснули слёзы:
— Я знаю, что моя репутация не лучшая. Ещё до восшествия императора на престол ходили слухи, будто я одна пользуюсь его милостью. Когда я вступила во владение Цзяофаном, даже один из советников подал доклад: «Разве наложница может обитать в Цзяофане?» До сих пор во дворце и за его стенами твердят, что я надменна и не терплю других. Мне тоже тяжело на душе.
Хуа Шан вздохнула:
— Я понимаю твою обиду, сестра. Но людская молва страшна. Тебе стоит немного измениться.
Шушуфэй, сдерживая слёзы, кивнула:
— Я знаю, что ты думаешь обо мне. Спасибо тебе, сестра, за всё.
Хуа Шан улыбнулась, но в душе почувствовала укол вины. Шушуфэй Цинь была одной из самых редких женщин во дворце — чистой, как хрусталь, искренней и обаятельной.
Но ей всё равно нужно было что-то сделать. И она обязательно это сделает.
Проводив Шушуфэй Цинь, Ланьчжи вошла с горячим чаем, поклонилась и сказала:
— Во внутреннем управлении только что поступил новый улун «Юйцянь». Попробуйте, госпожа. Если понравится, прикажите присылать ещё.
Хуа Шан покачала головой:
— Я не люблю улуны. Не стоит беспокоить управление. Оставьте немного на случай гостей.
Ланьчжи кивнула, помедлила и тихо спросила:
— Почему вы посоветовали Шушуфэй выдвигать других? Если новички благодаря этому привлекут внимание императора и получат милость, разве это не будет всё равно что шить свадебное платье для другой?
Хуа Шан мягко ответила:
— Кто должен быть любим — тот рано или поздно будет любим. Кто не предназначен — даже если дать ей шанс, милости не получит. Зачем переживать?
Ланьчжи нахмурилась:
— Госпожа уже давно здорова, но Императрица всё ещё держит прижатым медицинское управление, настаивая, будто, хоть болезнь и прошла, всё равно нужно отдыхать. Из-за этого вы не можете принимать императора, и другие пользуются вашим местом.
Хуа Шан улыбнулась:
— С чего ты взяла? Императрица заботится обо мне. Если такие слова разнесутся, нас сочтут неблагодарными.
Ланьчжи надула губы:
— Императрица — повелительница шести дворцов, но поступает так несправедливо. Просто потому, что знает ваш кроткий нрав. С Шушуфэй или фэй Чэн она бы так не посмела.
Хуа Шан косо взглянула на неё и улыбнулась:
— Такие слова можно говорить только здесь, в нашем дворце. За его стенами — ни слова.
Ланьчжи, глядя на спокойное лицо госпожи, уныло ответила:
— Да, госпожа.
Хуа Шан поправила прядь волос у виска и тихо сказала:
— Я уже доложила, что полностью здорова. Как бы ни поступала Императрица, я больше не собираюсь сидеть взаперти в дворце Шанъян. Говорят, в императорском саду расцвело много цветов. Завтра схожу погулять.
Настроение Ланьчжи сразу улучшилось:
— Вот и правильно! Госпожа не должна всё время сидеть в покоях. Раз здоровье вернулось, пора выходить на воздух.
На следующий день в императорском саду.
Четыре фэй всегда выходили с большим поездом — за ними следовали десятки служанок и евнухов, выстроенных в два ряда. Их было видно издалека.
Но Хуа Шан не любила такой показной роскоши. Ведь она до сих пор не ходила на утренние приветствия, и если бы теперь с большим сопровождением пошла гулять по саду, непременно начали бы говорить, что она нарушает правила.
Поэтому она взяла с собой только Шаояо и Гусян.
Гусян была очень тихой девушкой, трудолюбивой и молчаливой, поэтому её почти не замечали. Хотя на самом деле в дворце Шанъян она пользовалась большим уважением.
— В последние дни погода была прекрасной: ни жарко, ни холодно, лёгкий ветерок. А сегодня солнце припекает — не очень приятно, — сказала Гусян своим звонким, чуть хрипловатым голосом.
Хуа Шан была одета крайне просто. Она присела на корточки и наклонилась, чтобы понюхать только что распустившуюся магнолию:
— Весной редко бывает такое солнце — это даже приятно. Хотя, конечно, жарковато.
Шаояо обеспокоенно сказала:
— Госпожа плохо переносит жару. Может, схожу за зонтиком?
Хуа Шан подняла глаза к солнцу и кивнула:
— Хорошо, сходи. Только побыстрее.
Шаояо поклонилась:
— Слушаюсь, госпожа. Не уходите далеко.
Она быстро ушла. Хуа Шан сняла с пальцев защитные накладки и осторожно сорвала белую магнолию, держа её в ладонях:
— Говорят, цветы красивее всего на ветвях. Но я, видно, простушка — хочется сорвать и рассмотреть вблизи.
Гусян улыбнулась:
— Этому цветку повезло, что его сорвала госпожа.
Хуа Шан расплылась в улыбке, явно наслаждаясь моментом.
Вдруг издалека донёсся шум голосов. Хуа Шан подняла голову и увидела, как к ней приближаются две незнакомые наложницы, держась за руки.
Вскоре они подошли ближе. За каждой следовали по две служанки и один евнух. По свите было ясно — их ранг ниже пинь.
Обе девушки были лет четырнадцати–пятнадцати.
Одна была в длинном платье цвета нефрита с серебряной вышивкой, причёска — «текущее облако», в волосах — белая нефритовая диадема с жемчужными подвесками в виде ласточек. Фигура полноватая, но грациозная, лицо — овальное, глаза — миндальные, яркие и выразительные.
Другая — в платье цвета слоновой кости с вышитыми цветами форзиции, на шее — тонкая серебряная цепочка с восьмилепестковым кулоном в виде персикового цветка. Она была худощавее и ниже ростом, лицо — заострённое, но даже в юном возрасте видно, что вырастет красавицей.
— Кто ты такая? Как смеешь без спроса срывать магнолию? Разве не знаешь, что в императорском саду цветы срывать нельзя? — первой заговорила более низкая девушка. Её голос звенел, как бусины, с детской интонацией, но в нём чувствовалась избалованная дерзость.
Её подруга тут же остановила её, строго сказав:
— Сестра, не груби.
Затем, смущённо улыбнувшись Хуа Шан, добавила:
— Простите мою младшую сестру за невоспитанность. Мы вас не узнаём. Скажите, из какого вы дворца?
Гусян нахмурилась, готовая отчитать этих несмышлёных наложниц, осмелившихся вести себя так вызывающе.
Но Хуа Шан остановила её жестом и спокойно сказала:
— Прежде чем спрашивать других, представьтесь сами.
Младшая девушка обиделась, но старшая тут же её удержала, слегка изменив выражение лица:
— Мы новички во дворце, живём в Цзяофане. Я — Яо гуйцзи, а это моя сестра Чжао лянъюань. Мы увидели вас одну и решили подойти поздороваться. Не думали, что вы так остроумны и заставите нас выглядеть невежливыми.
Хуа Шан усмехнулась.
Неудивительно, что они её не узнали. Сегодня с ней была только одна служанка — выглядело так, будто она всего лишь младшая гэнъи или цзи.
К тому же она оделась сегодня без изысков: простое индиго платье без вышивки и лёгкая шаль поверх. В причёске — лишь серебряная шпилька, а на запястье — неприметный браслет с бирюзой. Естественно, её сочли за незначительную наложницу.
Хуа Шан поднесла магнолию к носу и небрежно сказала:
— Ваши слова чересчур резки. Новичкам во дворце следует сначала хорошенько выучить правила, иначе потеряют лицо и станут посмешищем.
Чжао лянъюань испугалась и сжалась. Она думала, что перед ней беззащитная низкоранговая наложница, но теперь, услышав тон Хуа Шан, поняла, что ошиблась, и, дрожа, спряталась за спину Яо гуйцзи.
Яо гуйцзи же вела себя иначе. Её отец служил во внутреннем управлении, с детства она привыкла к роскоши и хорошо разбиралась в придворных вещах. Глядя на простую одежду Хуа Шан без вышивки, скромные украшения и сопровождение из одной служанки, она решила, что та — нелюбимая наложница низкого ранга.
Поэтому она резко ответила:
— Мы, конечно, новички и мало знаем правил. Но императору это нравится. А вот некоторые, полагаясь лишь на стаж, болтают без умолку и лишь вызывают насмешки.
Хуа Шан замерла. Честно говоря, впервые за всю жизнь её так открыто оскорбили и осмеяли.
http://bllate.org/book/6714/639362
Готово:
