— Это яйца диких уток, потушил с портулаком.
— Разве в своём посте ты не отказываешься даже от яиц?
— Да. Поэтому это приготовлено для тебя.
Значит, он специально для неё это блюдо сделал? Саньмэнь почувствовала, как внутри всё заискрилось от радости. Она взяла миску и палочки, только собралась отведать, как спросила:
— А ты сам не поешь?
— Я уже поел.
— Ну давай хоть немного, просто посиди со мной.
Она искренне приглашала его, улыбаясь так, что на щеках проступили лёгкие ямочки, а глаза и брови изогнулись весёлыми дугами. Но он остался непреклонен:
— Я ем только два раза в день.
Ладно, опять железная дисциплина. Неудивительно, что он стал ещё худее прежнего. Хотя, с другой стороны, это даже к лучшему: мужья у других женщин после свадьбы словно надуваются, за пару лет превращаются в бесформенные мешки, а её-то супруг держит себя в отличной форме. Из широких рукавов выглядывали запястья — стройные, но не хрупкие. А под одеждой, наверное, и вовсе одни мускулы.
Сам он был аппетитнее любого блюда. Саньмэнь съела две полные миски риса и всё, что было на тарелке. Пусть и без мяса, но свежие лесные продукты оказались удивительно вкусными. От обильной трапезы ей захотелось просто прилечь и погладить живот.
— Ты ещё суп не выпила, — напомнил он, заметив, что она отложила палочки.
— Дай отдохнуть немного, я так наелась!
Она одной рукой гладила живот, а другой чесала тыльную сторону ладони.
Здесь комаров — хоть лопатой гони! Пока она ела, они обедали ею — до того зудело!
— Не чеши, расцарапаешь — будет хуже, — нахмурился Мяосянь, глядя на её покрасневшую руку. — Схожу, принесу тебе мазь. После неё зуд пройдёт.
— Хорошо, спасибо! А когда вернёшься, я уже весь суп допью.
Мяосянь ещё раз внимательно взглянул на неё и вышел за лекарством.
Как только он скрылся за дверью, Саньмэнь растянулась на полу, вернувшись к своей привычной беспечной позе. Сытая и довольная, она на миг опустошила разум — почти забыла, зачем вообще сюда приехала.
Она вытянула руку, нащупала свой рюкзак и вытащила из него помятый лист бумаги. Вверху жирным шрифтом чёрным по белому было написано: «Соглашение о расторжении брака между супругами».
Она перечитывала эти пункты столько раз, что почти наизусть знала. На последней странице, в графе для подписи, всё ещё пустовало.
Больше нельзя тянуть — раз она сама не подписала, как можно было подавать ему на подпись?
Саньмэнь достала ручку, разгладила смятые листы на столе и, облизнув кончик ручки, никак не могла решиться поставить подпись.
Ладно, сначала выпью суп, а потом подпишу — всё равно.
Она налила себе миску супа: в прозрачной жидкости плавали маленькие грибочки. Суп уже остыл, но ей всё равно казалось, что он обжигает — не получалось проглотить.
Выпьет этот суп — и подпишет. Их связь на этом оборвётся.
Она же не из робких, обычно решительная до крайности… Почему же именно сейчас такая нерешительность?
Саньмэнь подняла миску, будто это вино для храбрости, и быстро залпом выпила. Отпила слишком жадно — поперхнулась, и бульон брызнул прямо на соглашение, мгновенно расплывшись пятном.
— Тьфу!
В этом глухом уголке и бумажных салфеток нет. Лезть в рюкзак за платком ей было лень, и она просто потёрла пятно рукавом.
В этот момент Мяосянь вернулся с пузырьком мази. Саньмэнь как раз вытерла бульон и, встряхнув листы, поспешно спрятала их за спину.
— Что у тебя в руках? — спросил он.
— А? Да ничего, просто скучно стало, листаю что-то… случайно пролила суп.
Раз уж спрятала, теперь неудобно было доставать. Но зачем вообще прятала? Сама не поняла. Ведь изначально собиралась дать ему подписать!
Мяосянь сел за стол:
— Вытяни руку.
— А?
— Руку свою.
— А… — Хотя ей было и досадно, и неохота, Саньмэнь всё же послушно положила руки на стол — вместе с помятым и влажным соглашением о разводе прямо перед ним.
В нём было что-то такое — лёгкое слово, без гнева, но с такой внутренней силой, что она невольно подчинялась.
Мяосянь мельком взглянул на белые листы с чёрными буквами, ничего не сказал, открыл пузырёк и тонким слоем нанёс прохладную мазь на её тыльную сторону ладони.
Комары в горах и правда свирепствовали — укусы уже вздулись красными буграми.
— Прости, — смутилась она. — Это соглашение… я не хотела, чтобы так получилось. Вернусь домой — распечатаю новое, аккуратное, и тогда подпишем.
Она знала: он чистоплотен, и развод — дело серьёзное. Ему наверняка неприятно ставить подпись на таком испачканном документе.
На руке стало прохладно и приятно — мазь сразу подействовала, зуд почти прошёл. Она смотрела на его сосредоточенное лицо и решила, что он, наверное, не разглядел, что написано на бумаге. Раз уж дошло до этого, скрывать больше не имело смысла. Саньмэнь придвинула соглашение поближе:
— Можешь заранее прочитать условия. Если что-то хочешь изменить — обсудим. Потом уже подпишем.
На самом деле она уже тайком показывала этот документ юристу семьи Чэнь. В соглашении не было ни одного пункта, который ущемлял бы его интересы.
Этот брак он никогда не хотел заключать, но развод точно не должен причинить ему вреда.
Мяосянь закончил мазать, убрал пузырёк и принялся собирать со стола посуду. Соглашение он будто не замечал — оно так и лежало посреди стола.
— Поздно уже. Ты весь день шла пешком по горам — устала. Ложись спать. Я буду в соседней комнате, если что — зови.
А? Он не собирается обсуждать развод? Такой реакции Саньмэнь совсем не ожидала. Она думала, он с радостью согласится, стоит ей только заговорить об этом!
В соседней комнате — главный зал храма: тёмный, холодный и пустой. Как он там ночью один не замёрзнет? У неё же кровь горячая, она легко согреет его, как печка! Вдвоём в одной комнате всё равно теплее, чем ему одному в огромном зале!
Она схватила его за руку, хотела сказать, что пока они муж и жена, нечего стесняться, но вырвалось:
— Ты не хочешь сначала посмотреть соглашение?
Он обернулся и наконец прямо взглянул на два листа бумаги:
— Я не собираюсь с тобой разводиться.
Когда-то он говорил почти то же самое: «Я не собирался на тебе жениться». Знакомая фраза, даже конструкция та же. Прошло пять лет, а Чэнь И остался Чэнь И — ничуть не изменился.
— Тогда почему ты не возвращаешься домой? Отец последние годы болен, не хочет больше быть настоятелем. Но кто-то должен управлять храмом — все ждут, когда ты вернёшься и возьмёшь всё в свои руки.
Он помолчал:
— Как это связано с нашим разводом?
— Если разведёмся, тебе не придётся смотреть на меня каждый день! Сможешь спокойно вернуться и стать настоятелем. Никто не будет заставлять тебя… заниматься этим… не будет шептать тебе на ухо всякие… непристойные речи, соблазнять нарушить обеты…
Так они оба вернутся на свои места, и он будет свободен.
Только что сказала, что не будет говорить непристойностей, а сама уже наговорила целую кучу. Уши Мяосяня покраснели, он опустил ресницы, будто вздохнул, и произнёс:
— Поздно уже. Отдыхай. Обо всём поговорим завтра.
Он зажёг благовонную полынь, чтобы прогнать комаров, и оставил пузырёк с мазью на краю стола:
— Здесь оставлю. Если ночью снова укусит — намажь. Если замёрзнешь — внизу шкафа есть одеяло. Всё чистое, можно использовать.
Сам он взял лишь одну монашескую рясу и вышел. Дополнительного постельного белья не взял — видимо, собирался ночевать один, свернувшись калачиком за статуей Будды в главном зале.
Саньмэнь подумала: разве хорошая жена не должна хотя бы застелить ему постель? А не сидеть тут, как дура. Но побоялась. Это же спальня Чэнь И! Одно прикосновение — и фантазия разыграется. Даже в одной комнате с ним она уже не думает ни о чём, кроме запретного. А в темноте и вовсе боится не удержаться и сделать что-нибудь необдуманное.
Ей-то не жалко бы устроить прощальный секс, но Чэнь И — другое дело. Особенно после её прошлого «насильственного захвата»: тогда она была совсем неопытна, действовала грубо, села сверху — чуть ли не переломала ему… то самое.
Иногда ей казалось: не из-за этого ли он пять лет не возвращается домой? У мужчин такие вещи легко оставляют глубокие психологические травмы… Неужели он теперь… не может?
— Фу-фу-фу! Детские глупости, детские глупости! — тут же остановила она свои дикие мысли. Её Чэнь И — как алмаз, нерушим и крепок. Неужели она в самом деле думает, что с ним такое может случиться?
Просто он сказал, что не хочет разводиться… Но и не сказал прямо, вернётся ли с ней домой. Она продумывала десятки сценариев, как он отреагирует на предложение развестись, готовила массу аргументов… Но такого варианта — «не хочу разводиться» — даже в голову не приходило.
Она лежала на его постели, окутанная его запахом. Первое возбуждение и томные мысли постепенно улеглись, и она быстро заснула — будто уютная гусеница в коконе, потеряв всякий боевой пыл и ожидая лишь, когда проснётся и превратится в бабочку!
Проснулась бы она и вовсе до обеда, если бы не голод. Ужин был слишком лёгким — ни капли жира, и желудок уже урчал.
Телефон завибрировал на циновке. Она взяла его и увидела на экране улыбающееся пухлое личико. Воспользовавшись слабым сигналом в горах, она отправила в ответ смайлик со слезой и напечатала: [Сынок, маме так хочется куриной ножки!]
Автор оставил комментарий: Сегодня снова раздаю красные конвертики — без ограничений, всем по одному!
***
Рассвет только-только начал брезжить, но Саньмэнь уже проснулась — точнее, разбудил её голод.
Она вышла наружу и широко потянулась. Горный туман был прекрасен, но, увы, не насытил бы её. Она ведь не дух леса или цветка — ей нужна настоящая еда.
Не зная, проснулся ли Чэнь И, и не будучи уверенной, готовят ли здесь завтрак, она всё же решила сама заглянуть на кухню — вдруг подадут опять одну кашу с овощами, и она снова будет дрожать от голода.
Вчера на ужин были яйца. Он сказал, что это дикие утиные яйца, собранные специально для неё. Но разве собирают только одно яйцо? Наверняка на кухне ещё есть!
Она натянула капюшон, засунула руки в карманы и легко зашагала к задней части храма. В утренней тишине маленький храм был пуст — ни звука. В отличие от большого семейного храма Чэнь, где в пять утра уже звонил колокол и далеко разносилось пение монахов, заставляя всех, кто там жил (включая её саму), придерживаться распорядка «вставать в пять, ложиться в девять».
Кухня находилась во дворе сзади. Из трубы шёл дым — значит, использовали старую печь, и кто-то уже разжигал огонь.
Саньмэнь подкралась к окну и заглянула внутрь. У печи сидел послушник лет четырнадцати-пятнадцати — ещё мальчишка. В воздухе пахло варёным рисом, и в котле действительно булькала белая каша.
Она всё думала про яйца. С окна не разглядеть, где они лежат. Она уже прикидывала, как бы отвлечь мальчика, чтобы самой заскочить внутрь, как снаружи раздался голос:
— Динчи, иди сюда!
Это был тот самый монах, что вчера подметал двор. Динчи вскочил и выбежал. Саньмэнь воспользовалась моментом и вошла на кухню.
Снаружи храм выглядел обветшалым, но внутри всё было безупречно чисто — даже кухня. Крупы, мука, овощи и фрукты аккуратно разложены по полкам, печь вычищена до блеска. Из-за такой простоты негде было спрятать даже пылинку. Она обыскала всё — яиц нигде не было.
Неужели правда собрали только одно?
На печи стоял ещё один котелок. Она уже собиралась снять крышку, как чья-то рука легла ей на плечо. Инстинктивно она схватила запястье нападавшего. Тот ловко ушёл от захвата, и они вступили в схватку.
Высокий и худой молодой монах — явно тоже обученный. Но по сравнению с ней он был слаб. Саньмэнь в спецподразделении проходила обязательные курсы борьбы и захвата. Хотя сейчас она снайпер и не участвует в передовых операциях, в зачётах по рукопашному бою с самого студенчества всегда была в тройке лучших. Многие мужчины не выдерживали и десяти секунд против неё.
Менее чем за десять приёмов она повалила его на землю.
— Ур-р… — в тишине раздалось урчание её собственного живота. Монах на полу тоже замер в неловком молчании.
Ну вот, и так голодная была, а теперь ещё больше проголодалась.
— Что вы тут делаете? — раздался над ними холодный и строгий голос. Мяосянь нахмурился, глядя на валявшихся на полу.
http://bllate.org/book/6530/623067
Готово:
