Чу Цы и без того была послушной, а получив выгоду — стала ещё покладистее. Она села, придвинулась ближе к Цинь Яо и нарочно перекинула все волосы на другое плечо, чтобы полностью обнажить раны.
Цинь Яо, однако, проигнорировал её явное заигрывание и густым слоем нанёс мазь на запястья Чу Цы. Эта мазь была ей хорошо знакома — именно ею он мазал ей шею и ладони в прошлый раз, и средство действовало превосходно. Чжао Чжао трижды просил у Цинь Яо немного для лечения ран Ци Шэна, прежде чем тот наконец согласился.
Раны всё ещё болели, а Чу Цы была чувствительнее других к боли. Но движения Цинь Яо уже не были такими терпеливыми и нежными, как в первый раз.
Ну и как ещё он мог себя вести? Кого угодно, кого мягко, но неотвратимо заставили отступить, не оставит в добром расположении духа.
Цинь Яо ожидал совсем иной реакции от Чу Цы. Она должна была яростно сопротивляться, гневно ругаться, разбить вдребезги всё доверие к нему и больше ни на шаг не подпускать его к себе — а не проявлять безграничное доверие и снисходительность.
Перед таким взглядом, полным безоговорочного доверия, Цинь Яо просто не мог остаться жёстким. К тому же он и так лишь притворялся суровым, чтобы напугать Чу Цы: он злился на то, что она так безрассудно относится к себе, и хотел, чтобы она наконец усвоила урок.
Но в итоге он сам попал в ловушку: обнажил перед ней собственную безграничную снисходительность, поранил руку ради неё, а его угрозы оказались пустым звуком.
Цинь Яо никогда раньше не испытывал такого чувства — быть полностью раскрытым. Перед другими он всегда оставался загадкой: никто не мог угадать, о чём он думает.
Но стоило ему столкнуться с Чу Цы — и вся его непроницаемость рушилась. Вся глубина ума и хитрость, всё его искусство скрывать мысли становились бесполезными перед непредсказуемыми поступками Чу Цы.
Казалось, она всегда точно наступала на ту самую невидимую черту, которую никто не знал, — или, возможно, эта черта постоянно отступала перед ней.
В общем, Чу Цы выглядела такой простодушной, но умудрялась безошибочно держать его в ежовых рукавицах.
— Готово, — бросил Цинь Яо, убирая лекарство и направляясь к выходу. Ему срочно нужно было отправиться на учебный плац, чтобы выплеснуть накопившееся раздражение.
Чу Цы, склонившись над раной, осторожно дула на неё. Услышав его слова, она тут же спрыгнула со стола и побежала следом за ним:
— Но твоя рука ещё не обработана! Позволь мне помочь!
— Мелочь, не стоит беспокоиться, — отмахнулся он, не замедляя шага.
— Но ведь больно же! — не сдавалась Чу Цы. — Очень больно! Может, останется шрам — будет некрасиво.
Цинь Яо уже собрался сказать, что ему всё равно, красиво или нет, но вдруг вспомнил нечто важное и резко обернулся, опустив взгляд вниз.
Чу Цы мгновенно поняла, что он заметил её босые ноги. Ловко и быстро она запрыгнула на стул, опустила длинную юбку, прикрывая ступни, и нервно проговорила:
— Я не ходила босиком по полу!
Цинь Яо едва не рассмеялся. Не ходила босиком? Значит, она только что летела за ним следом?
Он понял: если не разрешит ей обработать рану, она будет преследовать его без конца. А ему сейчас больше всего хотелось побыть одному. Пришлось сдаться:
— Ладно.
Чу Цы, стоя на стуле, весело кружнула, дождалась, пока Цинь Яо сядет рядом, огляделась и решительно уселась на стол, положив его руку себе на колени. Склонившись, она сосредоточенно и осторожно начала наносить мазь.
Цинь Яо молча смотрел на рану на её шее, погружённый в размышления. Внезапно его взгляд застыл. Он отвёл прядь её волос и уставился на маленькое красное пятнышко на задней части шеи:
— Что это такое?
Чу Цы растерялась, испуганно прикрыла шею ладонью и растерянно посмотрела на него.
Автор примечание: Самая соблазнительная — эта маленькая красная точка…
Посреди задней части шеи у Чу Цы имелось родимое пятно — слегка красноватое, выпуклое, по размеру и оттенку напоминающее пятно целомудрия на её запястье. Однако его расположение было куда более сокровенным.
Оно будто нарочно было помещено так, чтобы скрываться под воротником платья. Когда Чу Цы стояла прямо или сидела с ровной спиной, даже намёка на него не было. Но стоило ей наклонить голову или повернуть шею — пятнышко тут же выглядывало из-под ткани.
И всё же благодаря её до колен спадающим волосам, которые при лёгком ветерке лишь мягко колыхались, не обнажая белоснежную шею, это пятно находилось в состоянии одновременно опасном и надёжно защищённом.
Правда, полностью исключить возможность его обнаружения было невозможно. Ведь нужно же было умываться, расчёсывать волосы, готовиться ко сну — и ночью уж точно не спят полностью одетыми. В обычной супружеской жизни, при близости, такое пятно рано или поздно стало бы видимым…
Тем не менее, то, что Чу Цы удавалось скрывать его так долго, казалось ещё более невероятным, чем само существование пятна целомудрия.
Хотя, с другой стороны, в этом не было ничего удивительного. Ведь за ней постоянно ухаживала лишь Хуа Цинь — немногословная служанка Мин Юэ. А Цинь Яо никогда не позволял себе вольностей: они спали на отдельных ложах, разделённых плотной занавесью, и даже голоса друг друга слышали приглушённо. Как он мог увидеть её во время сна?
Однако после истории с пятном целомудрия Цинь Яо теперь настороженно относился к любым необычным отметинам на теле Чу Цы, особенно учитывая её хрупкое здоровье. Он мог перечислить десятки тревожных симптомов даже с закрытыми глазами: постоянно холодные руки и ноги, повышенная чувствительность к боли, хрупкое телосложение, низкий рост, постоянная усталость, еда, словно у кошки — понемногу и без аппетита, будто лёгкий ветерок мог её опрокинуть.
Пятно целомудрия уже нанесло её организму непоправимый вред своей холодной природой. Что будет, если появится ещё одно подобное воздействие?
В глазах Цинь Яо мелькнула ледяная ярость. Его аура мгновенно изменилась — будто бы облака на высочайших небесах рассеялись, и тысячи метеоров обрушились вниз.
Чу Цы же, словно испугавшись, резко вскочила — прямо на стуле — и, прикрыв шею, покраснела до кончиков ушей, источая смущение и растерянность.
Её длинные волосы она перекинула через шею на левое плечо, и в таком виде — с алыми губами, белоснежной кожей и наклонённой головой — она напоминала изысканную картину древней красавицы.
Увидев её смущение, Цинь Яо сразу успокоился: очевидно, он слишком многое себе вообразил. Но, заметив её застенчивый вид, в нём проснулось озорство, и он не удержался от желания подразнить её:
— Что, мне нельзя смотреть? Или трогать? — нарочито холодно спросил он, хотя в глазах не было и тени гнева. — Ты вся принадлежишь мне. Разве я не имею права спросить?
Его суровый тон обычно заставлял окружающих замирать в страхе, не смея даже дышать. Чу Цы тоже решила, что он действительно рассердился — ведь после стольких возражений даже самый терпеливый человек вышел бы из себя.
Она косилась на него уголком глаза, нервно и застенчиво пробормотала:
— Н-нет, не запрещаю спрашивать…
Правой ногой она то и дело слегка наступала на пальцы левой, а пальцами крутила прядь волос.
Потом ей показалось, что она слишком сдалась и даже не посмела возразить, когда её без спроса причислили к его собственности. Это было унизительно. Набравшись храбрости, она подняла подбородок и прямо взглянула на него:
— Не говори глупостей! Мы же договорились: через два года ты отпустишь меня. До этого осталось ровно год и девять месяцев. Ты же император — должен держать слово и не нарушать обещаний!
Цинь Яо продолжал смотреть на неё, не моргнув и не изменив выражения лица.
Чу Цы тут же сдулась, будто проколотый меховой мешок. Её голос стал тише, она снова опустила голову, топча пальцы ног и крутя волосы:
— Прости… Я не должна была сомневаться в тебе. Даже без слов я верю: ты не забудешь своего обещания.
Цинь Яо остался непреклонен.
Тогда Чу Цы начала отчитываться, честно и искренне, как первоклассница перед учителем, который нарочно её подловил:
— Это просто родинка. Она у меня с рождения. Сначала была светлой, а потом, по мере взросления, стала темнее. Её никто не ставил — и она не причиняет вреда.
«Её никто не ставил…»
Значит, кто-то всё же поставил пятно целомудрия против её воли?
Чу Цы посмотрела на ещё не обработанную рану на его руке и добавила:
— Прости, что отстранила тебя… Просто… просто… — она запнулась, заикалась, уши её покраснели до багрянца, и даже кончики пальцев, казалось, выражали стыд. — Просто никто никогда не приближался ко мне так близко… Я слишком занервничала и… инстинктивно…
Она не смела смотреть ему в лицо, уставившись на тёмно-золотой узор на его груди:
— Прости… Это целиком моя вина.
Цинь Яо знал, что Чу Цы редко позволяла кому-либо прикасаться к себе. Даже тогда, когда он мазал ей ногу, она так испугалась, что наступила ему на лицо. Но он не ожидал, что она окажется такой же, как кошка — для которой задняя часть шеи самое уязвимое место.
Он не упустил её мгновенную реакцию — как она застыла, не в силах пошевелиться. Но его больше интересовало другое:
— Кто поставил тебе пятно целомудрия?
Ответ был очевиден: из живых родственников у неё оставался лишь один. Но Цинь Яо хотел понять причину:
— Зачем он это сделал?
Чу Сюйвэй более десяти лет занимал пост канцлера, пережил множество политических бурь и всю жизнь соперничал с Цзо Сы, своим заклятым врагом. Он прекрасно знал, за какого человека тот себя выдавал.
Если он отправил Чу Цы во дворец, то наверняка понимал, с чем ей придётся столкнуться. Поставить пятно целомудрия на запястье — значит подвергнуть её ещё большей опасности.
Цзо Сы презирал Чу Сюйвэя, а его единственную дочь и подавно не пощадил бы. Узнав о пятне целомудрия, он, скорее всего, лишь разожжёт в себе жестокие наклонности. Даже если позже Чу Цы сумеет спасти Ци Шэна и вернуть ему власть, и даже если Ци Шэн будет благодарен ей до конца дней, исчезнувшее пятно целомудрия станет непреодолимой пропастью между ними.
А вот если бы пятна не было, то, несмотря на все трудности, между ними осталась бы хоть какая-то завеса, за которой можно прятать правду. Связь, возникшая в беде, могла бы сохранить Чу Цы жизнь — вместо того чтобы превратить её в «пятно позора», которое все захотят стереть.
Но Чу Сюйвэй всё равно бросил дочь в самую пучину опасности, равнодушно наблюдая, как она барахтается, и даже готовый пнуть её ногой, чтобы весь мир узнал: Чу Цы — развратница, и её поведение — не результат плохого воспитания в доме Чу.
Цинь Яо хотел понять мотив. Ведь даже тигр не ест своих детёнышей, а Чу Цы — его родная кровь.
Чу Цы подняла левую руку, молча взглянула на кровоточащую рану и тихо ответила:
— Это сделал мой отец.
— А зачем ему понадобилось ставить тебе пятно целомудрия? — спросил Цинь Яо.
Она сглотнула, голос стал напряжённым:
— Из-за моего брата.
Цинь Яо знал, что у Чу Цы был старший брат, на пять лет старше её. Он был невыдающимся и молчаливым, но был единственной опорой для неё в доме Чу. Он погиб три года назад.
Но как могут возникнуть подозрения между родными братом и сестрой, чтобы дойти до такого — заставить её носить пятно целомудрия?
— Мой брат умер три года назад… и пятно целомудрия мне поставили тоже три года назад. Это я погубила его, — с болью сжала она ладонью грудь, сгорбилась, схватилась за волосы и закрыла глаза, лицо её исказилось от страдания.
— Он пытался защитить меня… Отец переломал ему ногу… Когда он сбежал… — путала она слова, повторяя одно и то же бессвязно.
— Он был хорошим братом. Он не стал бы винить тебя, — мягко, но уверенно утешил её Цинь Яо, чувствуя её боль.
— Он был хорошим братом, — прошептала она. — Но я не стою того, чтобы меня защищали.
— Мать проглотила золото и умерла, лишь бы я осталась жива. Учитель открыл мне глаза на мир, показал, как он велик… но его вынудили бежать в изгнание. Даже мой брат…
— Мин Юэ права: всем, кто проявлял ко мне доброту, не бывает добра в ответ. Они — живое тому доказательство. — Чу Цы подняла на него полные отчаяния глаза. — Вам всем лучше держаться от меня подальше.
Но Цинь Яо шагнул вперёд и крепко обнял её — не мягко, не осторожно, а решительно, обхватив за талию и прижав к себе целиком.
http://bllate.org/book/6446/615134
Готово:
