Чу Цы молча смотрела на него, не шевелясь и не произнося ни слова — только не отводила глаз.
Цинь Яо бесстрастно сказал:
— Сегодняшние конфеты кончились. Сколько ни гляди — больше не будет.
— Да это не из-за конфет! — не выдержала Чу Цы, тихо, но с досадой. — Я ведь не ласкаюсь! Никогда не ласкаюсь!
Цинь Яо посмотрел на неё без тени выражения. Чу Цы добавила:
— И уж точно не стану ласкаться перед тобой.
— А перед кем же? — спросил Цинь Яо. — Перед Ци Шэном? Или перед Чжао Чжао? Даже не мечтай — они не придут.
— Тогда и подавно не хочу ласкаться перед тобой! — обиженно отвернулась Чу Цы, но краем глаза всё же кинула на него украдкой взгляд.
Цинь Яо подумал, что у них совершенно разные понятия о том, что такое «ласкаться». Для Чу Цы сейчас всё выглядело так: она злилась, они спорили, и спор был о чём-то очень важном. А для Цинь Яо…
Разве это не ласкалась?
Кто это утверждал, будто ему всё равно, но при этом продолжал поглядывать на него? Кто заявлял, что не нуждается в поблажках, а сам при этом выглядел так, будто вот-вот расплачется? Эти наивные, почти детские уловки…
Цинь Яо чувствовал себя превосходно и снисходительно уступил:
— Только чуть-чуть.
Чу Цы посмотрела на него с недоверием. Цинь Яо заверил:
— Я не двинусь.
На деле оказалось, что даже без конфет Чу Цы по-прежнему легко удавалось уговорить, стоит ей только оказаться рядом с Цинь Яо.
Её глаза тут же изогнулись в беззвучной улыбке, она радостно спрыгнула со стола и почти незаметно, совсем лёгонько, пнула его по голени. Потом, покачивая головой и сияя глазами, объявила:
— Ладно, я великодушно прощаю тебя! Но впредь не смей нарочно обвинять меня в том, что я ласкаюсь. Я ведь никогда такого не делаю!
Она произнесла это с полной убеждённостью.
А затем откусила ещё один лепесток.
Завтрак прошёл в полном сумятице. Цинь Яо быстро сделал глоток чистого чая и сказал Чу Цы:
— Собрал совет министров. Занимайся чем-нибудь сама — к полудню вернусь, пообедаем вместе.
— Хорошо, — послушно кивнула Чу Цы. — Я буду ждать тебя.
Цинь Яо замер на пороге, но не обернулся. Помедлив мгновение, он вышел, толкнув дверь.
Чу Цы тут же бросилась к окну. Взмах её рукава колыхнул цветы и листья вокруг. Она наблюдала, как Цинь Яо быстрым шагом прошёл мимо, не забыв растрепать ей волосы, а затем, словно ничего не замечая, миновал Мин Юэ, которая почтительно склонилась перед ним.
Мин Юэ подняла глаза и взглянула на Чу Цы. Та улыбнулась ей в ответ и закрыла окно.
Служанки вошли, чтобы убрать остатки завтрака. Чу Цы вернулась к туалетному столику и взяла в руки маленькое зеркальце. Солнечный свет, отражённый от озера, слепил глаза; лучик попал на зеркало и, отразившись, нарисовал на постели крошечное светлое пятнышко.
Чу Цы повернулась к служанке:
— Замените всё на кровати.
Служанка не стала спрашивать почему — только покраснела, очевидно, что-то себе представив, и в спешке свернула одеяло, не глядя, унесла всё прочь и принесла свежее постельное бельё.
Чу Цы устроилась у окна с книгой, расслабленно перелистывая страницы. Она читала быстро и разнообразно: то простые рассказы о чудесах и призраках, то трудные тексты вроде «Чжоу И» или трактатов по стратегии — всего понемногу.
Так же, как делала это весь прошлый год. Или, возможно, так же, как и последние пятнадцать лет своей жизни.
******
Ещё за два дня до этого Цинь Яо велел Чжао Чжао: после свадьбы на следующий день собрать министров на совещание, пусть приходят пораньше и не опаздывают. Поэтому, пока ещё было темно, Чжао Чжао уже усердно садился в карету и поочерёдно стучал в двери домов всех приглашённых чиновников, не жалея сил, чтобы разбудить их и заставить позавтракать.
Потом он терпеливо стоял среди группы зевающих, еле продирающих глаза здоровяков и старался не зевать сам, уговаривая их:
— Усталость временная. Да и Его Величество работает ещё усерднее: даже в первый день свадьбы занимается делами государства. Мы всего лишь чуть раньше встали — это же ничего!
Так они ждали: сначала в предрассветной темноте, потом на заре, а затем и вовсе при ярком солнечном свете — пока наконец не появился опоздавший Цинь Яо, выглядевший сытым и довольным.
Даже у добродушного Чжао Чжао начало сдавать терпение. Он недовольно спросил:
— Разве не договорились начать пораньше? Почему ты так задержался?
— Ничего не поделаешь, — невозмутимо ответил Цинь Яо. — Аци слишком привязалась ко мне. Пришлось проводить с ней завтрак, а она всё не отпускала. Когда я сказал, что должен идти на совет, она даже пнула меня ногой и заставила пообещать, что к полудню обязательно вернусь обедать с ней. Только тогда отпустила.
Все остальные, кроме Цинь Яо, были холостыми грубиянами, которые не выносили подобной сентиментальности и цепляния. Хотя они ещё не осознали, что это была тонкая, незаметная похвальба, инстинктивно все скорчили гримасы, будто у них заболели зубы, и начали хвататься за щёки от кислого вкуса во рту.
Чжао Чжао не поверил:
— Аци всегда тебя боится до смерти! Как она может к тебе привязываться? Хватит нести чепуху!
Цинь Яо взглянул на него:
— Это было раньше. Ты думаешь, теперь она будет ласкаться только перед тобой?
Чжао Чжао машинально засомневался:
— Она ласкалась перед тобой?.. — Задумался, пытаясь вспомнить: — А когда она вообще ласкалась передо мной? Не помню такого… — И спросил: — А как она ласкается? Очень милая и послушная?
Все эти грубые воины, привыкшие только к сражениям, сразу оживились и с горящими глазами уставились на Цинь Яо. Единственный из них, кто хоть немного общался с Чу Цы, здоровяк Ван Да, хлопнул себя по бедру и с энтузиазмом воскликнул:
— Конечно! Очень милая и послушная! Такая маленькая, беленькая и мягкая, а глаза… будто умеют говорить! Взглянешь — и сердце тает!
Остальные тут же окружили его, требуя рассказать подробнее. Но Цинь Яо метнул ледяной взгляд, и все мгновенно затихли, выстроились в ряд и замерли, не смея и дышать громко.
Особенно Ван Да — самый крупный и разговорчивый из всех — под холодным пристальным взглядом Цинь Яо почувствовал, как кожа на спине натянулась, ноги подкосились, и он готов был пасть на колени от страха перед неминуемой поркой.
— Любопытно? — спокойно спросил Цинь Яо, медленно прохаживаясь перед ними. — Завидуете?
Все хором замотали головами, готовые оторвать их, лишь бы доказать свою невиновность.
Цинь Яо остановился перед Ван Да и похлопал его по плечу. Железный богатырь задрожал всем телом и чуть не рухнул на колени, глядя на императора с отчаянием и ужасом.
— Раз любопытно и завидно, — с заботой сказал Цинь Яо, будто давал совет близкому другу, — поскорее женитесь. В столице полно незамужних девушек из хороших семей. Посмотрите, кто окажется вашей судьбой.
— А женившись, берегите глаза и сердце: не смотрите направо-налево и не думайте лишнего.
Цинь Яо повернулся к Чжао Чжао:
— Старший брат, ты всё услышал?
— Услышал, — ответил Чжао Чжао, мысленно уже далеко ушедший. Он обеспокоенно добавил: — Это неплохой план. Просто… найдутся ли в столице девушки из знатных семей, которые захотят выйти за нас, простых солдат?
Завоевать страну трудно, но удержать её — ещё труднее.
Цинь Яо вошёл в Чаньнин и взошёл на трон, казалось бы, достигнув вершины власти и величия. На самом же деле за его спиной — пустота. Для войны нужны генералы и солдаты, но править государством невозможно без учёных-чиновников.
Отец Чу Цы, Чу Сюйвэй, был непререкаемым авторитетом для всех учёных Поднебесной. Цинь Яо, игнорируя его мнение, насильно женился на Чу Цы и полностью рассорился с ним, тем самым оттолкнув всех высокомерных и независимых учёных.
В день коронации он казнил известных чиновников прежней династии и обнародовал их тёмные дела, держа их в страхе с помощью компромата. Но теперь приходилось постоянно опасаться, что те в любой момент могут укусить в ответ.
Остались лишь бесхребетные карьеристы-«камышинки», которых можно было посадить в зале совета для численности, но которые были совершенно бесполезны в управлении.
Поэтому им срочно нужно было найти новых талантливых людей — хоть запугиванием, хоть подкупом, хоть через браки, как предложил Цинь Яо. В любом случае, необходимо было создать собственную опору, чтобы устоять в этой скрытой борьбе за власть.
Чжао Чжао обдумал всё это, но так и не нашёл выхода.
Группа долго совещалась, но ничего путного не придумала. К полудню, когда все разошлись, Цинь Яо оставил Чжао Чжао и сказал:
— Старший брат, проверь всё, что происходило в доме семьи Чу за последние шестнадцать лет. Запиши каждую деталь, большую или малую.
— Я хочу знать, правду ли она говорит.
******
Прошёл ещё один дождь, и погода окончательно похолодала.
Первую половину ночи Чу Цы не могла уснуть. Она свернулась клубочком, укутавшись в одеяло, прикрыв лицо, и жадно сохраняла каждую крупицу тепла.
Но, увы, она сама была как ледяной ком — никак не удавалось согреть ни руки, ни ноги.
В такие моменты она особенно восхищалась Цинь Яо, который каждое утро зимой обливался ледяной водой!
Во второй половине ночи она наконец задремала, но почти сразу её разбудил Цинь Яо. Он стянул одеяло с её лица и зажал ей нос, не давая дышать, пока она не открыла глаза.
Чу Цы полусонно приоткрыла глаза. От того, что она пряталась под одеялом, её лицо стало румяным. Белая кожа и лёгкий румянец выглядели нежно и мягко, как розовый отблеск на белом облаке, — так и хотелось дотронуться.
Ощутив холод, Чу Цы, не открывая глаз, потянулась за одеялом, уворачиваясь от его шаловливых рук, и сонным голосом попросила:
— Так холодно… Не забирай моё одеяло! Я совсем замёрзну и превращусь в снеговика… Погрей меня, пожалуйста.
Обычно Чу Цы была очень послушной, и Цинь Яо любил её поддразнить, чтобы увидеть, как она сердито топает ногами, а потом одной конфеткой или парой слов снова её утешить. Но сейчас она была особенно интересной: говорила странными, необычными фразами, которые вызывали улыбку и в то же время удивительно точно описывали ситуацию.
Ведь разве не похожа она сейчас на снеговика? Белая, мягкая, холодная… Но стоит приблизиться и дать немного тепла — и она начинает таять.
Цинь Яо позволил ей прижаться щекой к своей ладони. Она глупенько и сонно снова закрыла глаза. Чёрные ресницы, словно вороньи перья, лежали на белоснежной коже; алые губы слегка приоткрылись от дыхания, обнажая белые зубки и кончик ярко-красного язычка.
Каждое утро немного поиграть с Чу Цы стало для Цинь Яо обязательным ритуалом. Глядя на её сонную миловидность, даже самые сложные дела в Совете переставали казаться такими уж мучительными.
Он подложил руку под её щёку, слегка щёлкнул по мочке уха, погладил, а потом начал подёргивать её за щёку вверх-вниз. Чу Цы, раздражённая и сонная, схватила его за запястья, чтобы остановить, и пожаловалась:
— Как ты можешь быть таким непослушным? Ты ужасный!
Она надула губки, не открывая глаз, но нахмурилась так сердито, что выглядела невероятно милой и беззащитной.
— Разве ты не снеговик? — нарочно спросил Цинь Яо. — Мои руки очень тёплые. Если будешь так долго лежать на них, растаешь. А ты ведь такая привязчивая… Боюсь, растаешь прямо у меня в ладонях и потечёшь по пальцам — и уже не соберёшься обратно. Тогда ты навсегда останешься со мной и будешь требовать, чтобы я грел тебя всю жизнь.
Чу Цы открыла глаза. Ресницы были растрёпаны, волосы — в беспорядке, а взгляд — полный обиды на того, кто посмел разбудить её. Она посмотрела на него и тут же прижалась лицом к его ладони, завернулась в одеяло, как гусеница, и, торчащими в разные стороны прядями, раздражённо выпалила:
— Ты такой надоедливый! Я хочу спать, зачем ты меня будишь?! Ты ужасный!!!
Каждый день Цинь Яо слышал, что он ужасный, но каждый день кто-то с нежностью цеплялся за его тёплые ладони — и это постоянное несоответствие между словами и делами стало для него привычным ритуалом.
Цинь Яо спокойно убрал руку и с пониманием сказал:
— Не буду мешать. Спи дальше.
Чу Цы сердито уставилась на него:
— Но ты уже разбудил меня! В одеяле стало холодно, я больше не усну! Всё из-за тебя, из-за тебя!
Цинь Яо протянул ей конфету и согласился:
— Да, это вся моя вина. Пойдёшь со мной завтракать?
Чу Цы взяла конфету и тут же переменилась: холодно и безжалостно завернулась в одеяло и повернулась к нему спиной:
— Не пойду, не буду есть, до свидания!
Цинь Яо улыбнулся. Для него это было уже привычно.
http://bllate.org/book/6446/615124
Готово:
