Хань Тайчунь — глава Академии Ханьлинь и величайший живописец своего времени, прославившийся прежде всего изображениями цветов и птиц. Его мастерство достигло божественного совершенства: знатные семьи Чанъани охотно украшали стены своих особняков его картинами, дабы подчеркнуть изысканный вкус. Это стало настоящей модой, и слава мастера взлетела до небес — за один лишь его мазок теперь просили тысячи золотых.
Но Атань этого не понимала. От этой громадной кучи птиц у неё кружилась голова, и она даже злилась: зачем художнику было так разойтись и изобразить их столько?
Голос Цинь Сюаньцэ вдруг стал спокойным, даже лёгкая усмешка прозвучала в нём:
— Раз не можешь сосчитать — считай дальше. Вперёд.
Он не мог уснуть — значит, и она не уснёт. Пусть проводят эту ночь вместе.
Чанцин на цыпочках вышел из комнаты. Слуги с фонарями почтительно дежурили за дверью, горничная подала Цинь Сюаньцэ чашку чая и, согнувшись в поклоне, бесшумно удалилась.
Атань тяжело вздохнула и, жалобно надув губки, начала считать:
— Раз, два, три…
Цинь Сюаньцэ взял книгу и, полулёжа на кровати с видом полной безмятежности, стал слушать, как она считает птиц.
— Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь…
Её голос по-прежнему звучал чарующе — не уступал ни жаворонку, ни соловью. В нём звенела особая сладковатая нотка, от которой сердце невольно смягчалось.
Она считала так усердно, что даже не заметила, как за ней молча наблюдают.
Птиц было слишком много — глаза разбегались. Атань наклонилась, почти припав к ложу, и стала тыкать пальчиком в каждую птицу, чтобы не сбиться. Её изящные брови нахмурились, губки сами собой вытянулись в обиженную гримаску. Она была так расстроена и растеряна, что на глазах уже блестели слёзы, а длинные ресницы увлажнились.
Цинь Сюаньцэ внезапно почувствовал лёгкую радость. Тихо слушая её голос, он ощутил, как внутренний жар постепенно утихает, уступая место какому-то новому, неизвестному чувству, которое медленно, но настойчиво заполняло его грудь. Пока он не мог понять, что это такое.
— Двести один, двести два, двести три… — Атань училась счёту у старой придворной служанки во внутренних покоях Императорского дворца и умела считать неплохо, но сейчас даже это не помогало. Она уже обеими руками перебирала пальцы, будто желая вырастить себе сто пальцев, чтобы уж точно ничего не пропустить.
Цинь Сюаньцэ молчал и продолжал наблюдать.
— Двести тридцать семь… семь? Ага, а эта — наполовину… Э-э, нет, эту красную я уже считала… Ой, а за камнем ещё прячется! Так, а до чего я дошла?
Атань окончательно запуталась и начала бормотать себе под нос, то и дело поглядывая то на картину «Сто птиц», то на Цинь Сюаньцэ. Наконец, в отчаянии она подняла на него глаза и жалобно взмолилась:
— Второй господин, я не могу сосчитать.
Именно так и должно быть.
Цинь Сюаньцэ сохранил суровое выражение лица:
— Раз не можешь сосчитать — сегодня не ложись спать.
Тон его был твёрд и не допускал возражений.
Глаза Атань покраснели. Она всхлипнула, и слезинка скатилась по ресницам. Даже самой простодушной девушке стало ясно: её намеренно мучают.
— Второй господин нарочно меня мучает, — прошептала она.
— Я — господин, ты — служанка. Почему бы мне не помучить тебя? — Цинь Сюаньцэ был величествен и холоден, и любые его слова звучали как приговор, не терпящий возражений.
Атань вспыхнула от злости и несколько раз сердито уставилась на него.
Сквозь слёзы она выглядела особенно трогательно и соблазнительно — даже в гневе её облик оставался нежным и томным.
Цинь Сюаньцэ снова нахмурился:
— Не оглядывайся по сторонам. Быстро считай, внимательно.
Атань всхлипывала, но снова начала:
— Раз, два, три…
Теперь в её голосе не было прежней живости — он стал вялым, дрожащим от обиды. От этого Цинь Сюаньцэ почувствовал, как внутри снова напряглось, и с усилием опустил глаза на книгу.
Это была «Книга о пути и добродетели» Лао-цзы — неизвестно когда оставленная здесь. Он машинально раскрыл её на произвольной странице.
«Величайшая мягкость в мире побеждает величайшую твёрдость. Бестелесное проникает в недоступное. Вот почему я знаю: бездействие приносит пользу…»
Вздор, подумал он рассеянно. Даже слова мудрецов не всегда заслуживают доверия.
Он листал страницы, неосознанно поглаживая пальцами обложку. Кончики пальцев будто бы нагрелись.
Лёгкий ветерок заставил пламя свечи дрогнуть. Воск медленно стекал по свече и застывал у подсвечника.
Прошло неизвестно сколько времени. Голос Атань постепенно стих, становился всё тише и тише, пока совсем не исчез.
Цинь Сюаньцэ поднял глаза и увидел: она уснула прямо на ложе.
Он чуть не рассмеялся от досады, отложил книгу и подошёл ближе.
Громко фыркнул.
Атань спала сладко и не проснулась. На её ресницах ещё блестели слёзы, словно капли росы на лепестках цветка, готовые вот-вот упасть. Её вызвали в такую рань, что даже причесаться толком не успела — чёрные, как вороново крыло, волосы были небрежно собраны в узел деревянной палочкой. Теперь, во сне, пряди выбились и мягко ложились на белоснежную шею, делая её ещё изящнее и соблазнительнее.
Ленива, дерзка, непослушна — такую служанку следовало бы отдать экономке, чтобы та отшлёпала её по рукам.
Но экономки рядом не было, слуги держались за дверью, и в комнате царила тишина — только он и она.
Цинь Сюаньцэ, будто заворожённый, протянул руку и слегка потянул её за прядь волос.
Волосы скользнули между пальцами — мягкие, как облако, неуловимые.
Атань тихонько пискнула, ресницы дрогнули, но она так устала, что не проснулась. Лишь обидчиво надула щёчки и что-то пробормотала во сне.
— Эй… — Цинь Сюаньцэ постучал по её голове костяшками пальцев.
На этот раз она отреагировала: нахмурилась, не открывая глаз, и пробурчала:
— Противный…
Потом перевернулась на другой бок и снова уснула.
Говорят, у людей с лёгким сердцем сон особенно крепок. У этой служанки, видимо, сердце было размером с бычье.
Ей стало прохладно, и она свернулась калачиком. От этого её округлости стали особенно заметны — полные, упругие, словно спелый персик.
Цинь Сюаньцэ взглянул — и лицо его потемнело.
Утренний свет мягко лёг на пол перед ложем, не слепя глаз, а лишь добавляя тепла.
Атань проснулась и машинально потерла глаза, потянувшись всем телом.
От движения покрывало сползло с неё.
Точнее, это было не покрывало, а мужской плащ.
Его хозяин, судя по всему, был очень высок, потому плащ оказался огромным и полностью укрыл хрупкую Атань — почти как одеяло.
Атань родилась во дворце и сразу узнала: это плащ из белого лисьего меха. Мех длиной в два дюйма, снятый только с подмышек белых лис. На такой плащ уходили сотни животных, а искусные мастера соединяли шкуры так, что швы становились незаметны, и изделие сияло, словно драгоценность.
Неудивительно, что ей было так тепло и уютно.
От плаща исходил лёгкий запах сосны — будто с вершины высокой горы, согретой солнцем: свежий, жгучий, с нотками молодой зелени. Атань уже чувствала этот аромат раньше — это был запах одежды Цинь Сюаньцэ.
До неё наконец дошло. От страха у неё волосы на голове встали дыбом, и она буквально подпрыгнула с ложа.
Оказавшись на полу, она всё ещё сжимала в руках плащ и оглядывалась по сторонам, дрожа от ужаса.
Стыдливо, испуганно, словно воришка. И в этот самый момент она прямо в глаза столкнулась со взглядом Цинь Сюаньцэ.
Генерал сидел у окна, выпрямив спину, с величественным видом. Сегодня на нём был широкий чёрный халат с круглым воротом, застёгнутый до самого горла. Волосы аккуратно уложены, на голове — пурпурно-золотая диадема. Вся его осанка излучала неприступное достоинство.
Он холодно смотрел на неё.
Ноги Атань подкосились. Она стояла, не зная, кланяться ли ей или нет:
— В-в-второй господин…
Цинь Сюаньцэ даже улыбнулся — и голос его прозвучал мягко:
— Хорошо спалось?
Хотя генерал был необычайно красив, сейчас его улыбка казалась страшной.
— Х-хорошо… — Атань дрожала всем телом, и голос её превратился в жалобное сопение.
— Да, очень хорошо, — Цинь Сюаньцэ смотрел так, будто хотел прожечь её взглядом. — Ты уснула прямо у меня под носом, спала как убитая, а когда я разбудил тебя, ещё и сказала: «Противный»…
Он вдруг резко повысил голос:
— Я с тобой разговариваю! Стой ровно, не смей падать!
Атань чуть не лишилась чувств от страха, но его окрик заставил её остаться в сознании. Она еле держалась на ногах, всхлипывая:
— Я… я виновата… Больше не посмею… — Она всхлипнула. — Второй господин, помилуйте…
Она вспомнила, как Цинь Фаньци и господин Фэн были избиты до полусмерти, и страх охватил её с новой силой. Она дрожала, как испуганная птичка, и казалось, стоит лишь дотронуться до неё — и она тут же рухнет без чувств.
Цинь Сюаньцэ чуть не рассмеялся. В её глазах он, видимо, чудовище или демон? Но тогда почему прошлой ночью она осмелилась спокойно уснуть у него под боком? Какой у неё характер — робкий или наглый?
Он решил не продолжать этот странный разговор — боялся, что Атань действительно упадёт в обморок.
Постучав пальцами по столу, он резко сменил тему:
— Сколько птиц?
— А? — Атань широко раскрыла глаза.
— Сколько птиц? — повторил Цинь Сюаньцэ, уже раздражённо.
Атань долго и растерянно думала, потом медленно повернулась к ложу. Картина «Сто птиц» была измята — она спала на ней всю ночь, и теперь края свернулись, а сама картина покоробилась.
Он до сих пор помнит об этом?
Атань занервничала. Она только что проснулась, её напугали, и мысли путались, как клубок ниток. Она изо всех сил пыталась вспомнить, до какого числа досчитала прошлой ночью, и наконец пробормотала:
— Э-э… пятьсот… двадцать… четыре.
— А, так ты сосчитала — пятьсот двадцать четыре? — Цинь Сюаньцэ приподнял бровь.
Атань нервно прикусила губу, сердце колотилось, на лбу выступил холодный пот. В этой куче птиц, наверное, никто и не сосчитает… Но раз она считала — значит, столько и есть. Она немного успокоилась и, собравшись с духом, кивнула.
— Неверно. Целых восемьсот восемьдесят восемь птиц и сто одиннадцать половинок. Всего — девятьсот девяносто девять птиц, — Цинь Сюаньцэ почти с презрением посмотрел на неё. — Ты так глупа — зачем ещё и врёшь?
Атань остолбенела. Помолчав, она всё же не сдалась и дрожащим голосом спросила:
— Не верю… Неужели второй господин сам считал?
Автор говорит:
Это действительно птицы, ничего другого… Автор чист душой.
— Зачем мне считать? — медленно произнёс Цинь Сюаньцэ. — Художник лично сказал мне, когда передавал картину.
Хань Тайчунь хотел угодить Цинь Сюаньцэ, выбрав счастливое число девятьсот девяносто девять. Кто бы мог подумать, что из-за этого пострадает ни в чём не повинная Атань.
Лицо Цинь Сюаньцэ стало мрачным:
— Ты — служанка, но посмела обмануть господина. Какое наказание заслуживаешь?
Атань снова испугалась.
Её глаза наполнились слезами, плечи съёжились, и она всё ещё машинально сжимала в руках плащ из белого лисьего меха, будто пытаясь спрятаться в нём целиком.
Снаружи она выглядела как пушистый комочек — мягкий, нежный, такой, что хочется потискать или ущипнуть.
Цинь Сюаньцэ поднял руку.
Атань краешком глаза заметила это движение и решила, что он собирается ударить. Взвизгнув, она развернулась и бросилась бежать, всхлипывая и быстро-быстро перебирая ногами.
Рука Цинь Сюаньцэ замерла в воздухе, потом медленно опустилась. Его взгляд потемнел, и он громко фыркнул.
Никто никогда не осмеливался вести себя так дерзко в его присутствии. Эта служанка — настоящая нахалка. Генерал долго и сурово размышлял, но в итоге решил: сегодня прекрасная погода — не стоит с ней спорить.
Однако через некоторое время у двери послышался шорох — будто маленькая мышка крадётся, выискивая масло.
Цинь Сюаньцэ повернул голову.
Из-за двери протянулась изящная рука и осторожно подталкивала внутрь его плащ из белого лисьего меха.
Атань в панике схватила плащ и выбежала, но по дороге сообразила, что поступила неправильно, и вернулась. Однако зайти в комнату не осмелилась — пряталась за дверью, надеясь, что Цинь Сюаньцэ её не заметит, и тайком пыталась вернуть плащ.
http://bllate.org/book/6432/613928
Готово:
