Янь Чи глубоко вдохнул и произнёс:
— Тысячи наложниц во дворце, а в такие минуты ты всё равно одна. Какой же ты император?
Его слова граничили с государственной изменой, но он вымолвил их без малейшего страха. Янь Чи не отводил от неё взгляда, и постепенно его глаза наполнились слезами:
— В мире супруги идут рука об руку — лишь так они и есть пара. Ты достигла вершины власти, но не ведаешь ни капли той тёплой близости, что рождается в совместной жизни. Даже будучи Небесной Женщиной, что с того?
В груди у него гремел барабан: он чувствовал, что утратил всякую меру. Эти слова будто вырвались из горла вместе с кровью, причиняя невыносимую боль.
Янь Чи провёл пальцами сквозь её волосы, прекрасно осознавая, что давно влюблён, но упорно отказывался признавать это, видя перед собой тысячи преград.
Если уж суждено погибнуть без погребения, пусть хоть на один день, на один час мы будем вместе. Этого мне будет достаточно.
Инь Сюань сжала его руку и, пристально глядя в его глаза, долго молчала, прежде чем тихо произнесла:
— Ты… просто…
Она не знала, назвать ли его безрассудным или чистым до прозрачности. Прижав его ладонь к своему сердцу, она хрипло прошептала:
— Больно.
— И так холодно… Будто вся горячая кровь вытекла из жил. От этого холода внутри всё горит. — Она провела его руку выше, к горлу. — Горит так, что я не знаю, что с тобой делать.
Янь Чи обнял её в ответ, прижался к груди императрицы и начал расстёгивать пуговицы на её одежде, но Инь Сюань внезапно остановила его и резко прижала к мягкому ложу.
— О чём ты думаешь? — спросила она, приподнимая ему подбородок. — Через два часа примешь лекарство и отдохнёшь — всё пройдёт. Не нужно каждый раз прибегать к таким… облегчениям. Тебе же…
Янь Чи на мгновение замер, затем почувствовал раздражение. Собравшись с мыслями, он тихо ответил:
— Ты просишь меня быть рядом, но сама упрямо терпишь всё в одиночку. Значит, слова о том, что «на вершине одиноко», были ложью.
Инь Сюань не ожидала таких слов. Её взгляд задержался на его глазах, полных слёз, и в этот момент он добавил:
— Ты и так с самого начала смотришь на меня свысока. Ночные признания — им и верить-то нельзя…
Инь Сюань слушала всё с растущим удивлением. Впервые ей показалось, что такой прямой и чистый человек, как Янь Чи, способен говорить о чувствах с такой нежностью и изяществом, что в нём даже просыпается потенциал соблазнителя, способного погубить империю.
Она прикрыла ладонью его щёку, пальцы мягко повторили изгиб скулы, и, наклонившись, глубоко поцеловала его, заглушив эти тихие упрёки.
Его голос, обычно звонкий и чистый, прервался, перешёл в сдавленный стон, когда она раздвинула его зубы и прижала к стене.
Вокруг царила темнота. На ширме за ними величественно развивалась картина «Десять тысяч ли гор и рек», а рядом изящным почерком была выведена надпись, будто журчание ручья.
Одежда шуршала, нефритовый пояс упал на пол.
————
А Цин, Байсуй и Цзинчэн целый день ждали в Павильоне Ихуа. Когда стемнело, а Янь Чи так и не вернулся, они не выдержали и послали человека уточнить. Позже Дяньчань из Покоев Гуйюань передал, что императрица оставила господина Яня у себя на ночь, и в Павильон Ихуа следует прислать карету лишь утром.
Услышав это, трое немного успокоились, но тут же занялись подготовкой кареты и всего необходимого на завтрашний день и хлопотали до поздней ночи.
А в самих Покоях Гуйюань старший лекарь только что ушёл. Из Императорской аптеки прислали глиняный горшочек с отваром, который теперь грели на маленькой жаровке.
Янь Чи переоделся и, укутавшись в одеяло, сидел на ложе, пристально следя за лекарством. Инь Сюань тем временем в другом конце комнаты просматривала несколько меморандумов.
Её одежда была растрёпана, алый пояс исчез куда-то, а поверх надет был чёрный плащ с тёмным узором. Воспользовавшись ясностью ума, она сосредоточенно занималась делами государства.
Кончик кисти касался чернил, бумага шуршала под пером. С другой стороны, в горшочке на жаровне тихо булькало лекарство. В углу горел фонарь, разливая тёплый свет.
— Сегодня, — неожиданно сказала Инь Сюань, — что ты мне наговорил? Помнишь?
Янь Чи замер, не в силах вымолвить ни слова. Он медленно попытался спрятаться в угол ложа и тихо пробормотал:
— Ваше Величество, я…
— Никогда ещё не встречала столь безрассудного человека, — бросила Инь Сюань, мельком взглянув на него. — Ты что, совсем ничего не боишься? Совсем без привязанностей?
Янь Чи молчал, лишь из-под края одеяла выглянул на неё. Через некоторое время осторожно произнёс:
— Есть… есть кое-кто… к кому я привязан…
— А? — Инь Сюань отложила меморандумы и подошла к ложу. Она увидела, как он, завернувшись в одеяло, сжался в маленький комочек в углу и робко смотрел на неё.
Она села на край ложа, вытащила этот комочек — вместе с одеялом — и крепко прижала к себе, ласково потерев по макушке:
— Намазался лекарством?
— Да, я сам всё сделал, — тихо ответил Янь Чи.
— Покажи. — Она спустила одеяло пониже и при свете свечи приподняла тонкую ткань рубашки, чтобы осмотреть обработанную кожу.
Ранее бледная кожа в свете свечей приобрела тёплый оттенок, словно нефрит, и на ней виднелись отдельные красные пятна и следы укусов.
Инь Сюань обхватила его за талию и крепко прижала к себе, затем спросила:
— То, что ты сегодня мне сказал… Это правда?
Янь Чи решил, что она снова будет его наказывать, и тихо ответил:
— Ваше Величество, я… в пылу чувств потерял рассудок и позволил себе дерзость.
— Я спрашиваю не об этом. Я спрашиваю о том, как ты сказал: «В мире супруги идут рука об руку — лишь так они и есть пара».
Свечи мерцали. Вокруг дымились благовония из золотых курильниц в виде львов, белый дым струился сквозь узорчатые отверстия.
На жаровке из красной глины тихо булькало лекарство, его шипение напоминало плач.
В этом колеблющемся свете, при лунном сиянии, проникающем сквозь окно, Инь Сюань пристально смотрела ему в глаза и чётко произнесла:
— Каждое твоё слово я запомнила. «Рука об руку — вот что делает пару». Если вдруг захочешь от этого отказаться — знай: назад пути не будет.
— Ты — юноша без роду и племени, — продолжала она, сжимая его руку. — В этом твоё преимущество перед другими, но и твоя слабость. Знатные семьи опираются на свой род, а у тебя… есть только я.
От волос и шеи Янь Чи исходил лёгкий аромат сливовых цветов. Когда она говорила, казалось, будто в объятиях лежит лёд.
— Назови меня своей женой, и я буду оберегать тебя всю жизнь.
В этот вечер, при свете лампы и тёплом жаре жаровки, Янь Чи поднял глаза и встретился взглядом с Инь Сюань. Он ещё не понимал всего смысла её слов.
Он редко возлагал надежды на других, поэтому и разочаровывался нечасто. В юности он слышал множество историй о верных возлюбленных, но не раз видел и жестоких, неблагодарных женщин. Его взгляд на мир был яснее, чем у многих знатных юношей, воспитанных в роскоши.
Даже такой прозорливый человек, как он, теперь готов был поверить в невозможное — в искреннюю привязанность к императрице. Что уж говорить о других?
Его судьба дважды круто изменилась, и он никогда не думал, что услышит такие слова.
— Вся жизнь… Это слишком долго, — тихо сказал Янь Чи. — Но раз ты это сказала, даже если не навсегда, я… я уже доволен.
Он не знал, почему так легко раним, почему не может вынести даже этих простых слов. Разум всё ещё предостерегал его, но сердце уже мечтало о том маленьком счастье, которое обещала Инь Сюань.
Янь Чи повернулся, чтобы взять лекарство. Он всё это время следил за жаровкой, но Инь Сюань отвлекла его, и теперь, под её пристальным взглядом, он неловко пробормотал: «жена», а затем вновь занялся лекарством.
Тёмно-коричневая жидкость наполнила фарфоровую чашу, создавая резкий контраст. Его пальцы были тонкими и изящными, с чётко очерченными суставами, под кожей едва угадывались жилки. Узкие запястья и белая кожа делали его руки похожими на произведение искусства.
Янь Чи взял ложку, осторожно подул на лекарство и поднёс чашу Инь Сюань. Увидев, как она слегка поморщилась, он решил, что отвар слишком горький, и уже собрался встать за мёдом, но Инь Сюань удержала его за запястье.
Императрица указала пальцем на свои губы:
— Не горько. Но хочу, чтобы мой возлюбленный поцеловал меня.
— Какой ещё «возлюбленный»? Ты всё больше… — Янь Чи осёкся, медленно приблизился и легко коснулся губ жены. — Это же… неприлично…
Инь Сюань улыбнулась и ответила поцелуем:
— Прилично или нет — решать мне.
————
На следующее утро карета забрала Янь Чи. Вернувшись в Павильон Ихуа, ему вновь тщательно обработали тело. Обитатели гарема, особенно господа, хорошо знали, как важно беречь здоровье, поэтому все лекарства были приготовлены с особой тщательностью.
Скоро должен был наступить праздник Юаньсяо. Полагалось устраивать запуск фонариков на реке, игру «Цюйшуй лиушан», а также пригласить единственного ребёнка во дворце — наследника Инь Юэ, сына Благородного господина Чжоу. Хотя в этот раз не требовалось готовить подарков-пожеланий, А Цин и Байсуй всё равно занялись уборкой и украшением всего Павильона Ихуа.
Байсуй стоял у колонны и распоряжался, как служанки вешают фонарики. Внутри опустили бамбуковые занавеси, чтобы не пускать сквозняк. Янь Чи сидел на ложе и записывал ноты.
А Цин сидел напротив, подавая чернила, и между делом спросил о прошлой ночи, но Янь Чи уклончиво отшёл от ответа. Затем А Цин передал новости из Управления дворцовых служб:
— Та служанка поначалу всё отрицала, но потом я её припугнул. Она призналась, что знакома со слугой господина Мэна по имени Алу. Однажды она видела, как Алу тайно встречался с кем-то в Палате изысканных яств. Она подслушала разговор — будто бы собирались подсыпать что-то в еду господину Сюй. Потом, выпив, проболталась.
— Такие слова — не доказательство. Их легко опровергнуть, это не улика, — спокойно сказал Янь Чи, продолжая записывать ноты. — Скорее всего, Мэн Чжиюй ловит рыбу.
— Ловит рыбу?
— Сюй Цзэ — человек с семью дырами в сердце, да ещё и связи с Управлением дворцовых служб имеет. Такую информацию он не мог не узнать. Если эта утечка произойдёт, он, возможно, действительно заподозрит еду и ослабит бдительность в других местах.
А Цин спросил:
— Но разве господин Сюй не поймёт замысла?
Янь Чи немного записал, затем ответил:
— Вор может воровать тысячу дней, но не может тысячу дней быть настороже. Даже если Сюй Цзэ заподозрит уловку, а удар всё же придётся именно на еду — кто знает? В любом случае, нервничать будет Сюй Цзэ.
Сказав это, Янь Чи забыл половину только что записанных нот и велел Цзинчэну сыграть мелодию заново. Выслушав, он продолжил писать.
— Тогда нам…
— Сейчас он не посмеет тронуть меня, — сказал Янь Чи. — Но в ближайшие дни не ходите в Павильон Хуайсы, чтобы не разозлить его.
А Цин кивнул и продолжил растирать чернила. Когда Янь Чи закончил записывать отрывок, он осторожно спросил:
— Хотя подарков-пожеланий и не будет…
— Но на празднике Юаньсяо будут игры: угадывание предметов под чашей, передача цветка с цитатами из стихов, разгадывание загадок на фонариках, метание стрел в горлышко сосуда, сочинение стихов. Кто проиграет — должен будет продемонстрировать своё искусство перед всеми. Это обычное дело.
Янь Чи положил кисть, придавил лист бумаги с нотами, чтобы чернила высохли, и продолжил:
— Все господа умеют играть на цитре. Если мне не повезёт, я сыграю для них — пусть смеются, и всё.
А Цин подошёл ближе и осторожно сказал:
— Но ведь вы лучше всего играете не на цитре, а на…
Янь Чи взглянул на него и, сдвинув пресс-папье, убрал ноты в шкатулку:
— Не смей говорить об этом.
А Цин уныло вернулся на место, понимая опасения своего господина. Янь Чи действительно был виртуозом на пипе, но пипа издревле считалась женским инструментом. Говорили, что стихи Су Дунпо можно исполнять лишь «на медной пипе и железных пластинах, воспевая „Великую реку, текущую на восток“». Ведь пипа — тяжёлый инструмент с медным корпусом, её звучание глубоко и мрачно.
Не только в этой, но и в предыдущей династии пипа была инструментом воительниц, использовавшимся для поднятия боевого духа в походах. Существовала знаменитая строка: «Вино в бокале из ночного света, пипа уже зовёт в бой». Поэтому для знатного юноши получить титул «мастер пипы» было величайшей честью, почти равной почестям женщин.
Но такая слава привлекала слишком много внимания. Янь Чи не хотел, находясь в и без того непростом положении, злоупотреблять особой милостью Инь Сюань и выставлять напоказ своё искусство.
Он был осторожен и боялся расточить её доверие, причинив боль её сердцу.
Фонарики уже почти повесили. Байсуй откинул занавеску и, согревшись у жаровки, весело сказал:
— Служанка Янь Фэй, хоть и немая, но такая проворная! Лучше троих других вместе взятых. …А, это же цитра, которую прислали из Управления дворцовых служб несколько дней назад, чтобы порадовать вас?
— Да, — ответил Янь Чи. — Верх из кедра, дно из туи, с характерными трещинами на лаке.
— Какие красивые струны, — Байсуй осторожно дотронулся до них и смущённо добавил: — Жаль, я не умею играть.
Даже в столице не каждый знатный юноша умел играть на цитре, хотя это и был самый распространённый инструмент. Цзинчэн едва умел извлекать звуки.
http://bllate.org/book/6034/583538
Готово:
