— Вот именно, — покачал головой Лян Чанфэн, цокая языком. — Если таким кулаком ударить в шею, человеку не поздоровится: либо умрёт на месте, либо надолго потеряет сознание, а то и вовсе останется калекой.
Он будто поддевал его, но от этих слов внутри почему-то стало тепло.
— Доктор Лян, разве вы сегодня ещё не насватали всех желающих?
Лян Чанфэн не ответил. Он уже доставал из своей аптечки обычное лекарственное масло, вылил немного на ладонь и продолжил:
— Если уж так хочешь быть с ней до конца дней, лучше освой какое-нибудь боевое искусство. Хоть для самозащиты пригодится… А то и медицину выучи — вдруг изобьют до полусмерти, сумеешь хоть себя спасти и остаться живым.
Лу Цинчжоу слушал его болтовню и чувствовал: за всем этим скрывается искренняя забота. Он улыбнулся.
— Спасибо вам, доктор Лян. Сегодня вы помогли ей выйти из неловкой ситуации.
— За что благодарность? Лучше подумай, как тебе быть с помолвкой на госпожу Сун.
Эта мысль была последней, о которой хотел думать Лу Цинчжоу.
Лян Чанфэн, хоть и многословен, порой попадал прямо в точку. Загнув пальцы, он начал считать:
— К маленькому следователю чувства госпожи Сун не вызывают сомнений. Между тобой и той девушкой Юй тоже есть искренняя привязанность. Теперь всё зависит от того, чего хочет сама госпожа Сун…
Лу Цинчжоу опустил рукава и встал. Он прошёлся по комнате, размышляя. Слова Ляна были второстепенны — куда важнее другое: если известие о том, что госпожа Сун приехала в уезд Хайнин, дойдёт до семьи Сун, роду Лу не избежать беды. Тогда уж не до помолвки — лишь бы не навлечь гнева дома Сун.
Лян Чанфэн упёрся подбородком в ладонь и, перенимая тон, которым только что говорил с Цзян Чуанем, подался вперёд с любопытной ухмылкой. Как только Лу Цинчжоу повернулся к нему, он обнажил ряд белоснежных зубов и с хитрой миной проговорил:
— А не хочешь, чтобы я, когда госпожа Сун очнётся, немного разведал для тебя её настроения?
Автор примечает:
【Маленький театр в разбойничьем лагере】
Когда Юй Сяовэй, словно измождённая жертва, вернулась в лагерь, её походка была неустойчивой, взгляд рассеянным. Два младших брата тут же подскочили и подхватили её:
— Дацзянь! Что с вами?! Вас кто-то обидел?!
— …
Юй Сяовэй шевельнула побледневшими губами, но голос был так тих, что никто не смог разобрать слов. В глазах её блестели крупные слёзы.
— Дацзянь, вы что сказали? — один из братьев пригнулся, приложив ухо к её губам.
И в ухо ему донёсся еле слышный, как жужжание мухи, стон:
— Я… целые сутки ничего не ела… так голодна…
Юй Сяовэй шатаясь пробиралась по переулкам, будто невидимая сила вела её к определённому месту. Наконец она остановилась у тихой стены, оперлась на неё, чтобы перевести дух, и подняла глаза на знакомую вывеску с двумя иероглифами:
«Дом Юй».
Здесь она выросла.
Чёрные ворота, которые она так хорошо помнила с детства, теперь покрывала паутина. Перед входом после зимнего снега никто не убирал, и весной там образовалась грязная лужа. А поверх всего этого красовались две печати с официальной запечатывающей надписью — резкие, как удар хлыста.
Она запрокинула голову и беззвучно прочитала строки на печатях. Сердце её снова заныло, будто рана на плече раскрылась с новой силой.
Оглядевшись, Юй Сяовэй тихо подошла к чёрному ходу для прислуги и, убедившись, что за ней никто не наблюдает, поспешно вошла внутрь. Пройдя через двор, заваленный разбросанными вещами, она направилась прямо в спальню родителей.
Там никого не было. Прижав ладонью рану на плече, она лихорадочно рылась в сандаловом сундуке и наконец нашла флакон с заживляющим порошком, наполовину пустой. Зажав горлышко зубами, она сорвала пробку и выплюнула её. Затем расстегнула ночную одежду, обнажив окровавленное плечо, и дрожащей рукой высыпала порошок прямо на рану.
Как только лекарство коснулось кожи, Юй Сяовэй стиснула зубы. Флакон в её левой руке чуть не раздавился от напряжения. Слёзы навернулись на глаза от боли, но она крепко сжала губы, не давая себе вскрикнуть, и прошептала:
— Юй Сяовэй, ты не умрёшь. Если ты умрёшь, что будет с братьями в лагере?.
Умереть, конечно, не грозило, но до лагеря ещё час пути по горной тропе, а в таком состоянии она точно не дойдёт.
Она села на кровать, прислонившись здоровым плечом к стене, и закрыла глаза, чтобы немного отдохнуть.
Но как только веки сомкнулись, перед мысленным взором возник образ той девушки.
Госпожа Сун была красивее её, происходила из знатного рода, да и статус у неё — чистая, благородная дочь чиновника. Жениться на такой — удача, за которую другие готовы душу продать. Естественно, все будут стараться заполучить такую невесту.
Лу Цинчжоу уже ясно дал понять: помолвка у них состоялась. Да и сама госпожа Сун приехала в уезд Хайнин — значит, пути назад нет. А она, простая разбойница без рода и племени, без приданого и связей, как может с ней тягаться?
Боль в плече постепенно притупилась, зато сердце сжималось всё сильнее. Будто прекрасный сон оборвался, и пора возвращаться туда, откуда пришла.
Нос у неё защипало, и в этот момент она вдруг осознала:
— Неужели… я ревнуюю?
В комнате царила гробовая тишина, и ответа ждать было неоткуда.
Она просидела с закрытыми глазами довольно долго, пока боль не стала терпимой. Тогда Юй Сяовэй попыталась перевязать рану сама, но, извернувшись всем телом, никак не могла завязать узел. После нескольких неудачных попыток она в сердцах швырнула бинт на пол:
— Ладно! Пусть всё идёт как идёт!
— Давай я помогу.
В дверях появилась высокая фигура. Он наклонился, и его белоснежный длинный халат коснулся пола. Подняв окровавленный бинт, Лу Цинчжоу слегка нахмурился:
— Есть чистый?
— Да, на столе… — прошептала Юй Сяовэй, думая, что ей мерещится.
Перед ней стоял Лу Цинчжоу. Он подошёл к столу, взял чистый бинт и вернулся к ней. Увидев глубокую рану на её плече, он почувствовал, будто сердце у него вынули.
Если он не ошибался, эта рана осталась ещё с побега с горы Базы — тогда Цзян Чуань пустил в неё стрелу.
— Так нельзя. Есть иголка с ниткой? — спросил он серьёзно.
— Откуда ты… — начала она растерянно, но он не ответил.
— В левом ящике стола, — буркнула она, не желая с ним разговаривать. При виде него ей сразу вспомнилась та больная девушка. Они созданы друг для друга, а ей лучше сейчас же улететь обратно в лагерь на облаке.
Лу Цинчжоу принёс иголку с ниткой, поднёс иглу к пламени свечи, чтобы продезинфицировать, и одной рукой осторожно придержал её плечо:
— Будет больно. Если не выдержишь — кричи.
Юй Сяовэй стиснула зубы:
— Да ладно, шей скорее.
— Тогда терпи.
Кончик иглы вошёл в белую кожу, и он начал аккуратно зашивать рану. При каждом стежке сердце его сжималось, будто игла пронзала его самого. Он никогда раньше не занимался шитьём, тем более не зашивал чужие раны. Он чувствовал, как её хрупкие плечи дрожат от боли, но ни разу она не вскрикнула.
Игла колола её тело, но ему было больнее.
Пальцы Лу Цинчжоу покраснели от крови, и перед глазами всё поплыло. Он и не заметил, что удар Цзян Чуаня пришёлся прямо на старую рану, разорвав её вновь.
Наконец он перевязал плечо и облегчённо выдохнул.
Он последовал за ней почти сразу после того, как она покинула дом Сун Аньнин. Она шла медленно из-за раны, и он догнал её, когда она уже добралась сюда.
Теперь он мягко придерживал её плечо, аккуратно обматывая бинтом, боясь причинить боль. Раньше ему никогда не приходилось делать ничего подобного, и он неловко возился, пока наконец не завязал узел — кривой и туго затянутый. Юй Сяовэй невольно скривилась.
— Больно?
— Да ты что! Сам попробуй получить стрелу в плечо! — рявкнула она, но тут же осознала, что сболтнула лишнего, и смягчила тон: — То есть… уже почти не больно…
Ему стало больно за неё. Конечно, такая глубокая рана не может не болеть.
— Ты больше не можешь жить в постоянном страхе, — сказал он, отводя взгляд. Ему было невыносимо видеть, как она прячется, словно крыса, от погони стражников. Сегодня — рана в плечо, а завтра?.
Юй Сяовэй лишь усмехнулась, не воспринимая его всерьёз:
— А как ещё мне выжить?
— Спустись с горы, найди честную работу. Разве это не лучше, чем быть разбойницей?
Она посмотрела на него своими миндалевидными глазами:
— Как продвигается твой план амнистии?
— Я… я всё ещё обсуждаю это с отцом… — запнулся он. Он действительно поднимал этот вопрос перед отцом, но каждый раз тот резко пресекал разговор. Юй Сяовэй, похоже, с самого начала не питала особых надежд.
— Ты всё ещё не понял? Даже если я не стану унижать себя, мир устроен так, что выбора у меня нет, — сказала она равнодушно, хотя внутри всё болело. На лице же её читалась беспечность: — Я — сирота, без отца и матери, да ещё и под следствием. Кроме драки, ничему не научилась. Не хочу становиться наложницей и не желаю быть служанкой. Если не буду разбойницей — как прокормлю себя? Ты слишком наивен, Сифань.
В этом мире Юй Сяовэй многому не научилась, зато отлично усвоила, как выживать между зубами сильных. Теперь она наконец поняла: раньше ей просто приглянулся Лу Цинчжоу, и до появления Сун Аньнин она могла смело за ним ухаживать. Но теперь появление госпожи Сун заставило её трезво взглянуть на вещи — между ними пропасть, и даже в следующей жизни им не быть вместе.
Разговор зашёл в тупик, и в комнате повисло неловкое молчание.
— Спасибо тебе за сегодня и за все предыдущие разы, когда ты меня выручал, — Юй Сяовэй повернулась к нему и широко улыбнулась. Затем она легко ударила кулаком в ладонь — знак братского приветствия: — Брат Сифань, с сегодняшнего дня мы — свои люди. Мне пора в путь. До новых встреч!
Лу Цинчжоу опешил:
— Брат?
Он помнил, как она однажды заявила, что обязательно женится на нём.
Сердце его вдруг похолодело.
— Ну да! А если хочешь — можем быть сёстрами, — сказала она, весело хлопнув его по плечу, совсем как настоящий разбойник из тех, что правят дорогами. Она даже не заметила его растерянности и тут же направилась к выходу.
Юй Сяовэй ушла с улыбкой на губах. Разбойники прощаются так же легко, как живут.
*
*
*
Сун Аньнин тяжело заболела и очнулась уже после полуночи. Потёрши сонные глаза, она заметила свет, пробивающийся под дверью из внешней комнаты. Через мгновение она вспомнила: за дверью, скорее всего, Цзян Чуань. С тех пор как произошёл инцидент, он каждую ночь дежурил у её двери. Даже Хундоу не была так предана.
В последние дни ей угрожала опасность, и именно благодаря его бдительности она осталась в безопасности. Сун Аньнин была ему очень благодарна. Цзян Чуань, хоть и немногословен, своими поступками доказал, что он не плохой человек. Особенно в вопросах этикета — здесь он соблюдал границы даже строже, чем она сама.
Сонная и растрёпанная, она накинула халат и вышла во внешнюю комнату. Хотела сказать ему, чтобы он отдыхал, и напомнить, что в холодную ночь стоит добавить одеяло. Но увиденное её поразило:
Цзян Чуань, всё в том же чёрном халате, сидел за столом, скрестив ноги. Мерцающий свет свечи освещал его руки, ловко владевшие иголкой и ниткой. Иногда он брал ножницы, подрезал нитку и снова принимался за шитьё.
Он чинил ту одежду, что подарил ей днём.
— Госпожа Сун проснулась, — сказал он, услышав шаги, но не поднял глаз.
Прошло уже три дня с тех пор, как доктор Лян приходил к ней. Значит, его лечение действительно помогло, и Цзян Чуань наконец смог перевести дух. Он не спал уже трое суток.
Сун Аньнин обошла стол и села напротив него. Её взгляд невольно упал на его умелые движения. Она вспомнила, как дома мать заставляла её учиться шитью, но у неё ничего не получалось. А тут — мужчина, и такой мастер!
— Что ты делаешь? — тихо спросила она, боясь помешать.
— Перешиваю одежду.
— Зачем?
— Ты сказала, что велика. Уменьшаю, — ответил он, не поднимая головы. Он отрезал нитку, поднёс одежду к себе, примерил и снова взял иголку, чтобы подшить рукав.
http://bllate.org/book/6019/582477
Готово:
