— Да что в нём хорошего?! — в ярости воскликнул Цзян Чэн. — Он прогуливает уроки, пьёт, дерётся! Стоит сказать ему хоть слово — и он тут же грубит в ответ! Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь? Я не раз пытался поговорить с ним по-хорошему, объяснял спокойно и чётко, но слушал ли он меня? Я хотел, чтобы он ладил с Цинцин и Хуайнанем — а как он себя вёл? Я мечтал, чтобы он учился прилежно — а что он делал? Всё, что я ни предпринимал, было ради его же блага! Я перепробовал все тона — и ласковые, и строгие, — но получил ли я хоть каплю отклика?!
— А как вы с ним разговаривали? — Ся Цзюйцзюй не испугалась его крика и ответила твёрдо, без тени заискивания: — Ремнём разговаривали? Кнутом? Сразу начинали с того, какой Цзян Хуайань плох и как всё у него неправильно. Люди — не механизмы, у них есть сердце и чувства. Если вы постоянно твердите ему, что он никуда не годится, зачем ему стараться быть хорошим?!
— Вы требуете, чтобы он ладил с мачехой, но задумывались ли вы, какая это мачеха?! Вы изменили жене, у вас есть внебрачный сын, и даже когда его мать лежала при смерти, вы всё ещё поддерживали связь с ними! Его мать прыгнула с крыши, а вы всё ещё требуете, чтобы он «хорошо ладил»?! Вы хоть раз подумали, что чувствует он сам?!
— Ты…
Цзян Чэн собрался возразить, но Ся Цзюйцзюй перебила его:
— Вы никогда не думали о том, что он чувствует. Вы просто упрямо настаивали на том, каким, по-вашему, должен быть ваш сын. Вы хоть раз пытались понять его? Вам хоть что-то было не всё равно? Если отец ведёт себя так, зачем вообще было его рождать, чтобы он страдал?! На чём вы основываете своё право не извиняться? Только на том, что, по-вашему, Цзян Хуайань всегда будет считать вас отцом. Но у человеческих чувств есть предел. Слушайте меня, Цзян Чэн, — её голос стал ледяным, совсем не по-детски спокойным и твёрдым: — Если вы не извинитесь и не проявите участия, тогда не трогайте его.
— Если вы не будете заботиться о нём, найдутся те, кто будет. Если вы не любите Цзян Хуайаня, найдутся те, кто его любит. Но потом не жалейте.
Цзян Чэн промолчал.
Он привычно хотел парировать, бросить что-нибудь вроде: «Что ты понимаешь, малолетка?» — но слова застряли у него в горле.
Именно в этот момент снаружи раздался удивлённый голос Цзян Хуайаня. Он стоял в дверях и нахмуренно спрашивал:
— Вы тут что делаете?
Цзян Хуайань примчался домой в спешке.
Сун Чжэ жил в том же районе, что и Цзян Хуайань. Утром, когда тот выходил на репетиторские занятия, он увидел, что родные Ся Цзюйцзюй приехали во двор, и сразу же позвонил Цзян Хуайаню. Тот в ужасе бросился домой — он слишком хорошо знал, в каком состоянии находится его семья, и боялся, что её родным может достаться.
Но он не мог показать этого слишком явно, поэтому, подойдя к двери, сделал вид, будто ничего не знает, и спросил: «Вы тут что делаете?»
Однако ещё до того, как он заговорил, он услышал её слова:
«Если вы не будете заботиться о нём, найдутся те, кто будет. Если вы не любите Цзян Хуайаня, найдутся те, кто его любит».
Та Ся Цзюйцзюй, что произносила эти слова, совсем не походила на ту, к которой он привык.
Обычно, когда он видел её, ему казалось, что она — ребёнок: наивная, простодушная, милая, которую хочется беречь и прятать от жестокости мира.
Но сейчас Ся Цзюйцзюй была словно маленькая пантера, оскалившая клыки перед врагами — яростная и непреклонная.
Она защищала его. Она сражалась за него.
В ту секунду кровь прилила к его сердцу.
Он не знал, что сказать, не знал, что делать, но вдруг понял: тот Цзян Чэн, которого он считал столь значимым в своей жизни, на самом деле…
…всего лишь ничтожество.
Цзян Чэн не так уж и важен, и он сам — не тот, кого он считал безнадёжно увязшим в болоте, без спасения.
Его сердце наполнилось теплом. Увидев, как они яростно спорят, он не захотел, чтобы Ся Цзюйцзюй продолжала из-за него ссориться, и поспешно окликнул их.
Как только он заговорил, все повернулись к нему. Ся Цзюйцзюй на мгновение замерла, потом слегка съёжилась, будто чувствуя вину.
Цзян Чэн первым пришёл в себя и мрачно бросил:
— Тебе ещё не стыдно вернуться?
— А почему мне должно быть стыдно? — холодно усмехнулся Цзян Хуайань. — Мои вещи всё ещё здесь.
Лицо Цзян Чэна потемнело, он хотел что-то сказать, но промолчал.
Цзян Хуайань вошёл в дом, увидел Ся Юаньбао и Ся Тяньцзюаня, слегка сжал губы и вежливо поклонился:
— Простите, мой младший брат — мерзавец. От его имени приношу вам извинения.
— Цзян Хуайань! — повысила голос Сюй Цинцин. — За кого ты извиняешься?
— Он списал на экзамене и избил человека. Разве он не должен извиниться? — Цзян Хуайань холодно посмотрел на неё. Сюй Цинцин уже собралась возразить, но Цзян Чэн, к всеобщему изумлению, резко оборвал её:
— Замолчи!
Цзян Хуайань удивился. Он приподнял бровь и первым делом подумал: «Ся Цзюйцзюй, ты, чёрт возьми, просто гений — тебе удалось утихомирить Цзян Чэна».
Цзян Чэн крикнул, потом посмотрел на сына, будто хотел что-то сказать, но, помолчав, лишь произнёс:
— Раз уж вернулся, иди прими душ. На что ты похож?
Цзян Хуайань кивнул:
— Хорошо. Я соберу вещи и пойду домой принимать душ.
— Какой ещё дом?! Ты куда собрался?! — терпение Цзян Чэна иссякло. — Цзян Хуайань, хватит издеваться!
Цзян Хуайань уже собрался спорить, но, увидев родных Ся Цзюйцзюй, решил сохранить лицо и не устраивать сцену при посторонних. Он не ответил отцу, а повернулся к Ся Юаньбао:
— Дядя, я уже избил Цзян Хуайнаня. Если вы всё ещё злитесь, можете подать заявление в полицию, пожаловаться в школу или… я могу избить его ещё раз. Как вам будет угодно.
Он говорил совершенно искренне. Ся Юаньбао даже смутился. Он бросил взгляд на Цзян Хуайнаня, который был весь перевязан, как кукла, и заметил, как тот напрягся, услышав угрозу повторного избиения, — видимо, полностью верил словам Цзян Хуайаня.
Ся Юаньбао кашлянул и сделал вид, что всё под контролем:
— Мы просто пришли за извинениями…
— Цзян Хуайнань! — резко повысил голос Цзян Хуайань и бросил на брата ледяной взгляд. — Извинись!
— Цзян Хуайань, не перегибай палку! Посмотри, в каком состоянии наш Хуайнань…
— Я сказал — молчи! — взревел Цзян Чэн. — Вам мало всего этого хаоса?!
Сюй Цинцин обиделась, но Цзян Чэн схватил её за запястье и холодно процедил:
— Не устраивай цирк при посторонних.
Сюй Цинцин замерла, глаза её наполнились слезами, но она больше не возразила.
Цзян Хуайань подошёл к дрожащему Цзян Хуайнаню, положил руку ему на плечо и мягко улыбнулся:
— Младший брат, если сделал что-то не так, надо признавать. Если не извинишься, старшему брату снова придётся тебя воспитывать.
Услышав это, Цзян Хуайнань вспомнил, как его прижали к земле и избили, и, поняв, что Сюй Цинцин не поможет — её держит Цзян Чэн, — наконец выдавил сквозь зубы:
— Простите…
— Громче! — рявкнул Цзян Хуайань. Даже Ся Юаньбао вздрогнул и поспешил сказать:
— Да ладно, нам не так уж…
— Простите! — закричал Цзян Хуайнань, зажмурившись. — Простите! Простите! Простите!
Цзян Хуайань улыбнулся и убрал руку с его плеча. Цзян Хуайнань тут же начал судорожно дышать, будто только что вырвался из лап чудовища.
Цзян Хуайань подошёл к Ся Юаньбао и вежливо поклонился:
— Дядя, ещё раз прошу прощения.
— Ничего, ничего, — замахал руками Ся Юаньбао, чувствуя странное смущение перед этим юношей. — Мы просто зашли проверить… Всё улажено…
— Разве ты не говорил, что пришёл за вещами? — вдруг вставила Ся Цзюйцзюй.
Цзян Хуайань посмотрел на неё и встретил её спокойный, но твёрдый взгляд. Она спокойно сказала:
— Кстати, мы приехали на машине. Собирай вещи — мы тебя подвезём.
Цзян Хуайань молчал. Через некоторое время он опустил голову и усмехнулся — он понял, что она имеет в виду.
Прошлой ночью она сказала ему: «Надо идти дальше».
Теперь, когда он сам не может вырваться, она толкает его вперёд.
Ей вовсе не нужно, чтобы он просто собрал чемодан. Она хочет, чтобы он оставил позади того наивного, жалкого себя, выбрался из этого болота и пошёл вперёд.
Она тянет его, тащит, несёт на плечах, подгоняет.
Цзян Хуайань не знал, как ответить ей, не знал, сможет ли он это сделать, но в этот момент он не мог подвести Ся Цзюйцзюй.
— Хорошо, — кивнул он. — Подождите немного, я соберусь.
С этими словами он направился наверх.
Едва он ступил на лестницу, за ним последовал Цзян Чэн. Зайдя в комнату и захлопнув дверь, он сразу же выкрикнул:
— До каких пор ты будешь устраивать этот спектакль?! Я молчал, чтобы не усугублять ситуацию, но ты всерьёз собираешься уйти?!
Цзян Хуайань не ответил и молча начал складывать вещи в чемодан. Грудь Цзян Чэна яростно вздымалась:
— Куда ты собрался? Это твой дом! Ты ещё в школе! Опять хочешь стать уличным хулиганом?!
Раньше, когда отец говорил такие вещи, Цзян Хуайаню казалось, будто его душат за горло — боль была невыносимой, и он отвечал только агрессией, пытаясь защититься.
Но сейчас, не зная почему, но чувствуя, что Ся Цзюйцзюй ждёт его внизу, он ощутил внутри мягкость — мягкость, наполненную силой. Раньше колючие, как ножи, слова отца теперь не могли его даже поцарапать.
Он не отвечал, продолжая спокойно собирать вещи. Цзян Чэн не выдержал такого пренебрежения, бросился к нему и занёс руку для удара.
Но Цзян Хуайань оказался быстрее — он перехватил руку отца.
Цзян Хуайань никогда раньше не защищался.
Отец бил его много раз, и каждый раз Цзян Хуайань молча смотрел на него с насмешкой или вызовом, позволяя избивать себя до крови, будто пытался ранами и болью пронзить сердце отца.
Часто Цзян Чэну казалось, что он бессилен перед этим юным зверьком, который постоянно скалил клыки. Он не знал, что ещё делать, кроме как ругать и бить.
Все говорили: «Из палки вырастет человек», «Подрастёт — всё наладится».
Поэтому Цзян Чэн думал: если он будет жёстче и жёстче с Цзян Хуайанем, контролировать его, то однажды всё станет хорошо.
А до тех пор он всегда, всегда будет его отцом.
Но в тот момент, когда Цзян Хуайань перехватил его руку, эта иллюзия разбилась вдребезги.
Он, возможно, больше никогда не будет для него отцом. Сын вырастет, но если в его сердце останется та же ненависть, Цзян Чэн окажется бессилен.
Он больше не сможет заставлять Цзян Хуайаня делать то, чего тот не хочет. Не сможет принуждать его кланяться.
Отецское достоинство существует только тогда, когда сын его признаёт.
Достоинство Цзян Чэна никогда не строилось на страхе сына — оно зависело от того, даст ли его сын ему это достоинство.
Цзян Хуайань давно мог сопротивляться, легко ловить его удары — просто раньше не делал этого.
Цзян Хуайань увидел в глазах отца страх и растерянность, не понял, откуда они взялись, но отпустил его руку и спокойно сказал:
— Впредь не бей меня без причины. Даже с кошкой или собакой так не поступают — нельзя просто так, в гневе, бить кого попало.
С этими словами он наклонился и аккуратно сложил одежду в чемодан.
Слова Ся Цзюйцзюй эхом отозвались в голове Цзян Чэна:
«У человеческих чувств есть предел».
Он почувствовал страх. Этот страх запер все слова у него в горле. И только когда он увидел, как Цзян Хуайань выдвинул ящик и достал фотоальбом, страх стал осязаемым.
На обложке альбома были наклеены маленькие цветочки — совсем не в духе современности. Альбом сделала мать Цзян Хуайаня. Раньше в их семье каждый год фотографировались все вместе и складывали снимки в этот альбом.
Цзян Хуайань всегда берёг его. С детства любил листать, а после смерти матери Цзян Чэн не раз заставал его в углу, где тот перебирал страницы этого альбома.
Увидев, что сын берёт альбом, Цзян Чэн не выдержал:
— Ты что делаешь? Собираешься уйти и никогда не возвращаться?
— Тётя и дедушка много раз просили меня пожить с ними. Раньше я отказывался, но теперь хочу поехать.
— Что?! — взорвался Цзян Чэн. — Ты что имеешь в виду? Я плохо с тобой обращался? Не могу тебя содержать? Ты мой сын — куда ты собрался в дом деда?!
— Ты сам знаешь, зачем я уезжаю.
http://bllate.org/book/5631/551235
Готово:
