Монгольская гэгэ взмахнула хлыстом:
— Как так вышло, что на моём собственном пастбище мне запрещают говорить? Вы, женщины из Пекина, совсем не стыдитесь! Не умеете ездить верхом — так не лезьте сюда позориться!
Оказалось, это была гэгэ из Кэрцина. Однако Лань Цинъи её не испугалась и тут же парировала:
— Разве гэгэ с самого рождения умела скакать верхом? Я впервые сажусь на коня, естественно, пока не очень получается. Но именно потому, что не умею, и приехала учиться. Если бы все, как вы, сочли бы это позором и боялись бы пробовать, тогда это и вправду было бы трусостью.
— Вы, пекинские дамы, только языком молоть горазды! — фыркнула монголка и, пока госпожа Гуаэрцзя не успела опомниться, хлестнула плетью по лошади Лань Цинъи.
Животное, взвизгнув от боли, рванулось вперёд. Лань Цинъи инстинктивно пригнулась и обхватила шею коня, зажмурившись от страха. В ушах свистел ветер, сердце бешено колотилось где-то в горле.
Когда она уже решила, что непременно упадёт и сломает себе шею — даже успела подумать, в какой позе лучше приземлиться, чтобы ушибы были поменьше, — вдруг почувствовала, как её спину крепко сжали, и она оказалась в знакомых объятиях.
Слёзы хлынули из глаз Лань Цинъи, и она в отчаянии прижалась к Четвёртому господину:
— Господин, вы наконец-то пришли! Ещё чуть-чуть — и вы бы меня больше никогда не увидели!
Четвёртый господин крепко обнял её и, развернув коня, направился обратно к остальным.
Госпожа Гуаэрцзя поспешила навстречу, но Четвёртый господин не спешил опускать Лань Цинъи на землю. Он лишь кивнул Тринадцатому господину, прибывшему вместе с ним, и, даже не взглянув на монгольскую гэгэ, поскакал прямо к своему шатру.
Лань Цинъи чувствовала себя униженной и всю дорогу прятала лицо в его груди, упрямо не поднимая головы.
Четвёртый господин не стал её торопить. Сначала он сам спрыгнул с коня, затем бережно опустил её на землю и, не выпуская из рук, отнёс прямо в шатёр и уложил на постель в задней части.
— Всё так напугалась? — Он ласково погладил её по волосам и улыбнулся.
Лань Цинъи уже немного пришла в себя и теперь капризно надула губы:
— Да я чуть с ума не сошла от страха! А вы ещё смеётесь надо мной! Кто вообще эти монгольские гэгэ? Зачем они нарочно хлестнули мою лошадь? Если бы вы не подоспели вовремя, я бы сегодня точно разбилась насмерть!
— Какой у тебя язык без костей! — Четвёртый господин лёгонько щёлкнул её по лбу, а затем холодно усмехнулся. — Да ведь это же гэгэ из Кэрцина! На этот раз императрица-мать приехала вместе с отцом-императором в Монголию, вот они и возомнили себя важными особами. Если бы не желание избавить императрицу от тревог, я бы давно не потерпел такой наглости. Не бойся, я не позволю тебе понести это оскорбление зря.
— Ладно, ладно, — Лань Цинъи погладила его по руке, умиротворяя. — Вам не пристало опускаться до их уровня. Просто будьте у меня за спиной — и этого достаточно. Если они ещё раз осмелятся меня задеть, я сама покажу им, с кем связались!
Четвёртый господин лишь улыбнулся в ответ. Два года он баловал и лелеял её, как драгоценную жемчужину, и теперь у Цинцин наконец-то проявился характерец. Так и должно быть: его женщину никто не смеет обижать!
Лань Цинъи и Четвёртый господин сладко прижались друг к другу, шепчась о своём, но вдруг она резко села и широко распахнула глаза:
— Господин! Я совсем забыла про гэгэ У! Нужно срочно послать людей на поиски!
А тем временем гэгэ У, насладившись скачками на «Яньчжи Сюэ» вокруг пастбища, вернулась туда, где рассталась с Лань Цинъи, но та исчезла. Вместо неё она увидела госпожу Гуаэрцзя и монгольскую гэгэ, которые ожесточённо спорили.
Тринадцатый господин и какой-то монгольский юноша пытались разнять их, удерживая каждую за руку.
— Уринэ, ты сегодня явно виновата! — сердито сказал монгол. — Разве ты не понимаешь, чем грозит падение с коня? Если будешь и дальше капризничать, я пожалуюсь твоему отцу!
Эта Уринэ была дочерью кэрциньского князя и с детства отличалась упрямством и несговорчивостью. Как же ей было поддаться угрозам?
— Дархан, не лезь не в своё дело! — холодно бросила она. — Ты их боишься, но мой отец — нет!
Дархан был наследником титула вассального князя и, конечно, не мог тягаться с самим кэрциньским князем. Уринэ резко высвободилась из его хватки и повернулась к госпоже Гуаэрцзя:
— Это степь, а не ваш Пекин. Я не стану с вами переругиваться. Если хотите, чтобы я извинилась, докажите свою силу! Пусть кто-нибудь из вас перегонит меня верхом — тогда я лично приду и принесу свои извинения той, что не умеет сидеть в седле.
Она ткнула хлыстом в Тринадцатого господина, державшего госпожу Гуаэрцзя:
— Ты тоже можешь участвовать. Мы, женщины Кэрцина, не боимся ваших пекинских мужчин!
Тринадцатый господин не знал, как быть: гоняться за какой-то монгольской девчонкой — дело неприличное, да и победа, и поражение одинаково унизительны. Он уже собирался отказаться, как вдруг за его спиной раздался голос:
— Хотите мериться верховой ездой? Я с вами!
Это была гэгэ У, вернувшаяся после своих скачек.
Госпожа Гуаэрцзя быстро объяснила ей, что произошло. Гэгэ У вспыхнула от гнева, хлопнула по шее «Яньчжи Сюэ» и вызывающе посмотрела на Уринэ:
— Запугивать тех, кто не умеет ездить верхом, — это не честь, а позор! Если хочешь состязаться — брось вызов мне! Проиграешь — иди извиняйся перед Лань гэгэ!
Уринэ не испугалась:
— Бросай вызов кому хочешь — всё равно проиграешь! Если вы проиграете, пусть ваши неумехи держатся подальше от конюшен и не позорят себя!
Их взгляды столкнулись, будто между ними проскочили искры. Уринэ велела подать своего коня, и обе девушки заняли места на старте.
Тринадцатый господин попытался вмешаться, но госпожа Гуаэрцзя строго посмотрела на него — и он отступил.
Монголы всегда обожали скачки, а Уринэ, «жемчужина степи», была знаменита на всю округу. Слух о предстоящем состязании мгновенно разнёсся, и вскоре вокруг собралась большая толпа.
Грянул гонг, и обе всадницы, словно стрелы из лука, понеслись вперёд.
«Яньчжи Сюэ» был отличным скакуном, но и конь Уринэ не уступал ему. Обе девушки были искусными наездницами, и на протяжении всего круга они шли почти вровень, ни одна не давала другой вырваться вперёд.
— Кто эта девушка? — восхищённо спросил Дархан у Тринадцатого господина, наблюдая, как гэгэ У на повороте чуть опередила Уринэ. — Такая верховая езда!
Тринадцатый господин был всёцело поглощён гонкой и машинально ответил:
— Это гэгэ из дома моего четвёртого брата.
Он не заметил, как лицо Дархана озарилось восторгом.
Отставшая Уринэ яростно замахала хлыстом, пытаясь нагнать соперницу, но гэгэ У оказалась отчаянно смелой: на втором повороте она резко сместилась внутрь, вынудив Уринэ притормозить. После поворота та уже не смогла отыграть потерянное время.
Обогнув круг, гэгэ У первой пересекла финишную черту. Она резко осадила «Яньчжи Сюэ», и конь встал на дыбы. Под лучами солнца она сияла, как богиня, и толпа восторженно зааплодировала. Дархан сжал кулаки от волнения.
— Отлично! — Госпожа Гуаэрцзя подбежала к сошедшей с коня гэгэ У и хлопнула её по ладони. Та слегка запыхалась, на лбу блестели капельки пота, но в глазах горел огонь жизни.
Уринэ тоже спешилась и подошла к ней:
— Ты молодец! Обещание я сдержу — можешь не сомневаться.
* * *
В тот же вечер Канси устроил великолепный банкет в честь прибывших монгольских князей.
Обычно на такие мероприятия приглашались лишь главные жёны и наложницы, но на этот раз император взял с собой множество сыновей, а вот женщины из свиты в основном были низкого происхождения: кроме Седьмого и Тринадцатого господина, остальные привезли лишь гэгэ или служанок.
Чтобы было веселее, решили не делать различий по статусу, и всем гэгэ отвели места в задней части зала.
Гэгэ У не любила подобных сборищ и сослалась на усталость после скачек, поэтому не пришла.
Лань Цинъи, взяв с собой старшую дочь, пришла вместе с госпожой Гуаэрцзя и увидела, что женская половина уже заполнена.
Госпожа Гуаэрцзя указала на женщину, сидевшую в первом ряду:
— Пойдём, познакомлю тебя. Это наложница Седьмого господина, госпожа Нара. Очень любима мужем — он взял с собой только её и их двоих детей.
Женщины из дома Седьмого господина редко показывались на людях, и Лань Цинъи впервые видела эту наложницу. Она оказалась совсем не такой, какой представляла себе Лань Цинъи: суровая, с обычной внешностью, она сидела, выпрямив спину, и будто не замечала никого вокруг, даже не удостоив взглядом соседей.
Её дочь была точной копией матери: та же прямая осанка, те же холодные глаза. Мать и дочь казались чужими в этом шумном, праздничном зале, и Лань Цинъи стало за них неловко.
Госпожа Гуаэрцзя подошла с Лань Цинъи и поздоровалась. Наложница Нара встала и отвесила им безупречно точный поклон, но даже не взглянула на Лань Цинъи. Её дочь тоже вежливо поклонилась старшей дочери, но больше ни слова не сказала.
Когда они уселись на другом конце зала, госпожа Гуаэрцзя облегчённо выдохнула:
— Каждый раз, как встречаю наложницу Нара, чувствую себя скованной, будто перед самой императрицей!
Они ещё перешёптывались, как вдруг вокруг воцарилась тишина. Все подняли глаза — Канси, сопровождая императрицу-мать и нескольких монгольских князей, входил в зал.
После всеобщего поклона начался пир. В центре зала девушки в монгольских нарядах завели плавный танец, а слуги разносили по столам дымящиеся блюда с жареным мясом и национальными монгольскими яствами. Госпожа Гуаэрцзя любила выпить, а вот Лань Цинъи пила мало и лишь слегка пригубила вино.
Когда танцы на время прекратились, вперёд вышла девушка в монгольском костюме и, напевая традиционную песню-призыв к вину, наполнила кубок Канси. Это была та самая Уринэ, с которой утром поссорилась Лань Цинъи.
Четырнадцатый господин незаметно подкрался к Четвёртому и проворчал:
— Эта монгольская гэгэ вышла петь прямо сейчас… Неужели метит в императорский гарем?
Четвёртый господин не ответил, а просто сунул ему в рот кусок жареного кролика. Четырнадцатый принялся жевать и при этом заметил:
— Всё же кролики в доме четвёртого брата жирнее.
Подошёл Тринадцатый господин и пояснил:
— Это младшая дочь кэрциньского князя, Уринэ. Племянница императрицы-матери, а значит, для отца-императора — племянница в третьем колене. В гарем её точно не возьмут.
Четырнадцатый хотел что-то сказать, но песня уже приближалась. Уринэ, держа в руках кувшин, миновала наследного принца и Прямого князя и направилась прямо к столу Четвёртого господина.
Тот бесстрастно смотрел на танцующую перед ним девушку и молча спрятал свой кубок под стол.
Уринэ, всё ещё поющая и держащая кувшин, замерла в нерешительности.
Лань Цинъи, наблюдавшая за этим из-за спины Четвёртого господина, мысленно воскликнула: «Господин, молодец!»
Тринадцатый и Четырнадцатый переглянулись и незаметно отошли в сторону, оставив Четвёртого господина одного лицом к лицу с растерянной Уринэ, которая уже готова была расплакаться. В этот момент рядом раздался мужской голос, подхвативший ту же песню, и перед Уринэ протянули кубок.
Она благодарно взглянула на Восьмого господина, вышедшего ей на помощь, налила ему вина, и тот с удовольствием осушил кубок, после чего повёл Уринэ к столу Девятого и Десятого господина.
Четвёртый господин спокойно вернул свой кубок на стол. Четырнадцатый тут же подскочил, налил ему вина и, ухмыляясь, сказал:
— Четвёртый брат, как же ты бестактен! Теперь Восьмой брат точно завоевал сердце красавицы.
Четвёртый господин молча опрокинул вино в рот. Он только сейчас вспомнил: эта монголка в итоге действительно попадёт в императорский дворец. Чем громче будет прыгать сейчас Восьмой, тем больнее ему падать потом.
Сидевшая наверху императрица-мать всё прекрасно видела. Прищурившись, она сказала Канси:
— В прошлый раз, когда я видела Уринэ, она была ещё маленькой девочкой. А теперь уже пора замуж выходить.
http://bllate.org/book/5597/548724
Готово:
