Телосложение молодого господина Су было настолько хрупким, что с каждым днём он всё больше угасал. В те несколько дней, пока она отсутствовала, болезнь так одолела его, что половину времени он проводил в беспамятстве.
Возможно, к этому часу он уже… мёртв.
Сам виноват — не желал пить лекарства. Ему и впрямь досталось по заслугам.
При мысли о Су Яне сердце Хуайби резко сжалось, но это мимолётное сокращение она тут же заглушила, намеренно осыпая его злобными упрёками.
В ту же ночь ей приснилось, будто Су Янь, облачённый в белоснежные одежды, ступает по облаку, легко и изящно приближаясь к ней. За его спиной сиял ослепительный золотой свет — словно он бессмертный даос с небесных чертогов, явившийся на землю с оглушительным великолепием.
И всё же ей показалось, что этот сон невероятно реален: стоит лишь протянуть руку — и она коснётся этого прекрасного, но отнюдь не располагающего лица Су Яня.
Во сне его рукав мягко скользнул мимо, и Хуайби мгновенно почувствовала, как с неё спала тяжесть — будто и сама она возносится вслед за ним сквозь облака. Вся боль от дневной схватки исчезла без следа, уступив место теплу, знакомому ещё с детства, когда она уютно устраивалась в материнских объятиях.
Су Янь в золотом сиянии словно преобразился: черты его лица неожиданно обрели доброту и мягкость, совершенно несвойственные его обычной, раздражающе-надменной физиономии. Хуайби пробрала дрожь — такой Су Янь ей был чужд.
Инстинктивно она отступила на шаг, напрягшись до предела:
— Что тебе нужно?
Су Янь, похоже, не обратил внимания на её настороженность и протянул ей руку:
— Пойдём домой.
Возможно, голос Су Яня во сне прозвучал слишком нежно, а может, золотое сияние буддийского света обладало гипнотической силой — на миг Хуайби действительно заколебалась.
Но тут же перед её глазами всплыли кровавые поля, усеянные трупами, и она стиснула зубы:
— Никуда я не пойду. Я должна отомстить.
На яву молодой господин Су был человеком, с которым нельзя спорить.
А вот просветлённый Су Янь оказался необычайно великодушен. Он лишь задумчиво «хм»нул, а спустя мгновение поднял взгляд:
— А после мести?
После мести?
Хуайби никогда не задумывалась об этом. Ведь именно он когда-то сказал: «Хочешь чего — иди к этому, не позволяй постороннему мешать».
Сейчас её единственное желание — месть.
В последние годы народы Мохэ становились всё свирепее. Появился железный вождь по имени Мэнтулу, объединивший племена Ланьшао и Яйу. Кто знает, дождётся ли она вообще своего часа мести — может, только в обезьяний год да в год лошади.
Пока Хуайби была погружена в размышления, Су Янь снова заговорил:
— Когда отомстишь — пойдёшь со мной домой.
На этот раз Хуайби снова замолчала.
Месть и так была будущим без чёткого горизонта, а «дом» — лишь туманной, неосязаемой пустотой.
Дом? Где он?
Её дом давно сожгли дотла в пламени нападения мохэйцев. Едва нашедшееся убежище у дяди посчитало её чужачкой. Где ещё могло найтись место, которое она хоть как-то могла бы назвать домом?
На яву Хуайби, та, что больше не прислуживала в доме Су с покорностью, вряд ли ответила бы на такой бессвязный вопрос. Но, глядя в сияющие глаза Су Яня, она, сжав кулаки, всё же прошептала:
— Где мой дом?
Двенадцатилетняя девушка, чья жизнь должна была быть обычной и спокойной, внезапно оказалась выброшенной из колеи судьбой. Перед ней не было пути, позади — лишь туман. Лишь во сне она позволяла себе проявить слабость и растерянность.
Но и эта хрупкая уязвимость не могла продлиться долго, ведь…
— Малый, чёрт побери! Да ты ещё спишь? Пошлю тебя спать прямо под ножи мохэйцев! — рявкнул громогласный детина, с силой сдирая с неё одеяло. Через распахнутый вход в палатку ворвался ледяной ветер, и Хуайби, как и положено в самый лютый мороз, непроизвольно вздрогнула.
В глазах ворвавшегося верзилы это выглядело как «бесполезный ублюдок!»
Этот «бесполезный ублюдок» спал прямо напротив входа — место самое холодное: каждый, кто входил или выходил, оставлял за собой шквал холода. Новички всегда начинали с этого места.
Теперь, когда вход в палатку был распахнут, все остальные уже встали, некоторые даже успели одеться. Только Хуайби всё ещё лежала на постели, укутанная в половину одеяла.
За входом виднелась глубокая индиго-тьма, а плотный снег отражал холодный, как сталь, свет. Рассвета ещё не было.
— Давай, живо одевайся и помоги Лао Ма с вещами! — рявкнул детина, хлопнув её по худому плечу. Хуайби с трудом сдержала стон боли.
По дороге к Лао Ма, чтобы помогать с переноской, она вспомнила свой сон.
Взгляд её устремился на юго-восток, где тонкий серп луны медленно опускался за горный хребет. На небе редко мерцали звёзды — не предвещали они ни удачи, ни беды, ни радости, ни печали.
Там, на юго-востоке, лежал город Суйянчэн.
Но это не был её дом.
Её дом когда-то находился на северо-западе. Однако теперь она даже не осмеливалась взглянуть в ту сторону.
Внезапно по затылку её хлопнула чья-то ладонь:
— Чего топчешься? Золото под этой травой зарыто, что ли?
От удара она пошатнулась и едва удержалась на ногах.
В тот день, из-за бесконечных походов за кашей, булочками и пустыми вёдрами для Лао Ма, она успела сделать всего два глотка, как уже прозвучал сборный горн.
И всё же, выпив лишь два глотка, Хуайби наносила удары быстрее и яростнее, чем накануне. Ту первобытную ярость новичка она превратила в свирепость молодого волчонка.
Её противник, другой новобранец, вынужден был отвечать ещё жесточе. В итоге оба сцепились врукопашную, кусаясь и рвя друг друга.
Разнимал их только Цзян Цинлинь, проходивший мимо. Когда их развели, оба были в крови, особенно новобранец.
Хуайби вытирала пот со лба, но тяжесть в груди так и не рассеялась.
На юго-востоке уже взошло солнце. Зелёные горы остались прежними, белые облака плыли по небу, как обычно.
Неожиданно для всех эта драка перед рассветом принесла Хуайби уважение среди новичков. После схватки ветеран Вэй Хэн, тот самый, что сорвал с неё одеяло, подошёл и похлопал её по плечу, протягивая из-под локтя холодную булочку:
— Эй, парень, драка — не девичье занятие: не цепляйся за волосы и не кусайся. Съешь, а потом приходи — научу тебя по-настоящему!
Шесть лет службы в армии — прошлое словно морская пучина.
Чтобы каждый удар становился всё жесточе и решительнее, Хуайби редко вспоминала о прошлом. Бытовая теплота не имела места на поле боя. Она уже не помнила, скольких товарищей похоронила собственными руками.
Сжимая в руках пропитанную чернилами повязку, Хуайби вернулась из краткого забытья и тихо усмехнулась.
На самом деле, просто в столице она изнежилась. В Сайбэе она валялась и в грязи, и в крови, и на трупах — разве что капля чернил могла её смутить?
Оделась она быстро. В этот момент за дверью раздался стук:
— Генерал Гу, наш молодой господин проснулся!
Проснулся? Отлично! Как раз пора свести с ним счёты за эту кучу долгов!
Хуайби направилась в соседнюю комнату, и вся та осторожная вежливость, что ещё оставалась у неё к Су Яню из-за сослуживчества, окончательно испарилась. Она с размаху пнула краснодеревенную дверь — всё равно платить не ей!
Лекарь как раз перевязывал Су Яня, когда внезапный грохот заставил его руку дрогнуть, и повязка больно впилась в рану. Су Янь невольно вскрикнул.
Подняв глаза, он увидел, как Хуайби врывается в комнату с грозным видом. Он слегка опешил, но тут же заметил своё обнажённое тело, отчего, забыв о боли, резко оттолкнул руку лекаря и схватил лежащую рядом рубашку, чтобы натянуть её на себя. Уши его слегка порозовели.
— Ты что… заходишь без стука!
В первый же день, как эта девчонка появилась в моём доме, я понял: люди из рода Шэнь солгали.
Я слепец, но не с рождения. Ослеп я в тринадцать лет, после того как тайком пробрался в тюрьму под управой Суйянчэна.
Но никому не рассказывал, что именно там произошло. Не хотел, чтобы кто-то знал о моих намерениях и поступках. Именно это событие дало мне цель, когда я уже почти сдался.
Цель эта стала ещё яснее с приходом маленькой девочки.
Я с детства был одарённым ребёнком. Мать говорила, что я, едва научившись ходить, уже распознавал иероглифы на отцовских бумагах. На самом деле мои воспоминания начинаются ещё раньше. В школе я почти мгновенно запоминал любые письма и книги.
Поэтому в детстве больше всего мне нравилось тайком проникать в отцовский кабинет и читать его книги, прошения и даже маленькие записки, спрятанные в бамбуковых трубках.
Ради этого я даже тайком учился у лучших мастеров из павильона Тяньшу в Суйянчэне, как незаметно открывать и возвращать на место бамбуковые свитки с печатями.
Никто не обращал внимания на детское любопытство. Детство стало моим лучшим прикрытием, и под этим прикрытием я узнал множество тайн.
Например, что семья Су из Суйянчэна — не просто семья Су из Суйянчэна.
Что дядя, который когда-то вырезал мне деревянный меч и обещал взять на поле боя, умер.
Что купец Шэнь из Суйянчэна — шурин военного стратега Гу Жухуэя, который когда-то усыновил девочку-младенца.
И ещё кое-что…
Поэтому в тот самый день, когда девочка переступила порог, я сразу понял, кто она. Она не «Шэнь Тан», не «Цзян Чунтао», даже не просто «Гу Хуайби», как сама думала.
«Хуайби, Хуайби — в себе таишь вину».
Гу Жухуэй умел давать имена.
Девочка, вероятно, и не подозревала, что её будущее навсегда будет связано с виной — или заслугой — отцов.
Когда я впервые её увидел, сердце моё слегка дрогнуло.
Не из-за неё самой, а из-за той громадной тьмы, что простиралась за её спиной.
Мне очень хотелось сказать ей: «Иди сюда, ко мне. Иначе тебя поглотит эта тьма».
Поэтому, когда мать заговорила о бреднях гадалки, я не стал возражать.
Я лучше других знал, что случилось с моими глазами.
Какая там девчонка могла принести мне удачу.
Благодаря титулу моей матери, наследной принцессы, я с детства был холоден и своенравен. После потери зрения все стали потакать мне ещё больше, и моя испорченность только усилилась.
Я делал это нарочно.
Мне не нравилось общество людей. Стоило мне стать невыносимым — большинство сторонилось меня.
Люди привыкают к злому, который всегда язвителен и груб. Но если добрый вдруг становится бунтарем, для окружающих это кажется катастрофой.
После возвращения из тюрьмы в тринадцать лет я твёрдо решил плыть против течения и дразнить дракона за чешую.
Я не хотел причинять боль матери, но вынужден был.
Перед лицом бескрайнего мира человек ничтожен, как мошка. Но у него должна быть своя непреклонность — иначе зачем говорить, что он жил.
Этому меня научил тот дядя, что подарил мне деревянный меч. Его звали Юй Юань.
Из-за своей привычной грубости я мог бы прямо сказать, что не желаю видеть её в своей комнате в качестве будущей невесты, и мать ничего бы не смогла поделать.
Но в тот момент, когда я почувствовал запах крови и услышал её робкий голос, я решил оставить её.
В первый раз, когда она подавала мне лекарство, всё её тело дрожало. Тот, кто выжил в груде мёртвых тел, не стал бы дрожать перед таким хилым больным, как я.
Я взял чашу и не удержался от улыбки:
— Ты меня боишься?
Услышав мой голос, она явно перевела дух, и лишь спустя долгую паузу тихо, почти шёпотом, ответила:
— Да.
Она была умна.
Только умный знает, как выжить в опасности.
А я был для неё этой опасностью.
Чтобы выжить в опасности, главное — уметь прятаться. А нет способа скрыться лучше, чем показать свою слабость.
Люди, как звери, любят побеждать и подчинять. Никто не станет долго пристально смотреть на того, кто слабее. Как в детстве было со мной, так и сейчас — с ней, склонившей голову и съёжившейся.
Между нами возникло чувство взаимного понимания.
В этом понимании чувствовалась ещё какая-то странная нотка, которую я не мог объяснить.
Когда она подавала мне лекарство и я коснулся её ледяных пальцев, мне вдруг захотелось сжать её руку и передать ей своё тепло.
Но я не сделал этого. Мне было пятнадцать лет.
Однажды ночью она пришла помочь мне встать. Я опирался на её руку и почувствовал лёгкий аромат сливы, исходивший от её шеи.
Это было на следующий день после того, как она давала мне лекарство ртом.
Ни в ту, ни в предыдущую ночь я не спал. Я читал много книг, включая те, о которых не принято говорить вслух, но впервые почувствовал перемены в теле, которые соответствовали описаниям в тех самых запретных иллюстрациях.
На самом деле, я прекрасно знал свою комнату: уже больше года был слеп, и каждую вещь, каждый предмет я мысленно измерил сотни раз. Мне не нужны были ни свет, ни помощь. Но когда она ворвалась и подхватила меня, я не оттолкнул её.
Моя рука лежала на её всё ещё тонком, но уже немного округлившемся предплечье. Я опустил ладонь ниже и сжал её пальцы.
В груди вдруг вспыхнуло чувство, лёгкое, как птица, не имеющее опоры, кружившее голову, будто я внезапно вышел из многодневной сырой тьмы под луч солнца.
http://bllate.org/book/5558/544953
Готово:
