— Че… че…
— Че что? — ленивый голос с легкой вопросительной интонацией принадлежал четвертому принцу Сюаньюаню Люшану.
Он сидел у подножия искусственной горки, подперев голову рукой, и, судя по всему, наблюдал за ней уже немало времени.
— Ваше высочество… — в этот миг к горке подошел маленький евнух. Сюаньюань Люшань резко притянул Лу Сяомань к себе и одновременно выхватил из-за её пояса рогатку.
Лу Сяомань чуть не рухнула на землю, но принц крепко сжал ей плечи.
— Ваше высочество?! — евнух замер в изумлении и тут же опустился на колени.
Сюаньюань Люшань неторопливо вертел в руках рогатку, уголки губ его изогнулись в усмешке:
— Передай от меня извинения управляющему Чэню. Пускай простит меня за то, что я заставил его истечь кровью.
Евнух удивленно поднял глаза:
— Ваше высочество!.. О чем вы говорите? Если управляющий Чэнь узнает, что это сделали вы, он будет только радоваться!
Услышав это, Лу Сяомань невольно фыркнула.
Разбитая голова и кровь — и при этом радоваться? Только Чэнь Шунь способен на такое.
Евнух попытался разглядеть Лу Сяомань, но Сюаньюань Люшань надавил ему на макушку.
— Ладно, мне уже надоело играть. Вот это пусть будет наградой для управляющего Чэня. Передай ему от меня!
Сюаньюань Люшань снял с пояса золотой амулет в виде арахиса — величиной с большой палец, с тончайшей проработкой жилок. Лу Сяомань так и загорелась желанием заполучить его себе.
Жаль, что подарок предназначался Чэнь Шуню.
— Раб благодарит от имени управляющего Чэня за щедрость вашего высочества! — евнух глубоко поклонился, сделал три шага назад и бросился в сторону Чэнь Шуня.
Лу Сяомань облегченно выдохнула. Если бы Чэнь Шунь сам всё раскрыл, он непременно устроил бы шумиху и потащил бы ее к Ань Чжичжуню. А этого она никак не хотела — ведь дело касалось только их двоих, и впутывать в это Ань Чжичжуня было бы крайне нежелательно.
— Ты, однако, храбрая девчонка, — медленно произнес Сюаньюань Люшань, поворачиваясь к ней и пощелкивая упругим ремешком рогатки. — Простая служанка, имеющая за спиной врача четвертого ранга, осмелилась раскроить голову главному евнуху Южного сада?
Лу Сяомань не знала, что ответить.
— Я знаю Чэнь Шуня, — продолжал Сюаньюань Люшань. — Его обижали многие, тебя это не удивит. Но лишь ты осмелилась дать сдачи.
Он наклонился, одной рукой оперся на колено, другой приподнял подбородок Лу Сяомань рогаткой.
* * *
Его глаза будто затягивали душу Лу Сяомань в бездну. Брови, словно чернильные мазки, растворялись в дымке облаков, а веки, то приподнимаясь, то опускаясь, открывали целый иной мир.
Император был необычайно красив, но Сюаньюань Цзинчуань и Сюаньюань Люшань превосходили его.
Лу Сяомань сглотнула. Все во дворце считали Сюаньюаня Люшаня человеком, равнодушным к мирским делам и погруженным в музыку. Однако сейчас в его взгляде читалась острота, пронзающая, как клинок, будто он собирался пригвоздить Лу Сяомань к щели между мирами.
— Я мстила не за себя…
Лу Сяомань почувствовала, что сболтнула глупость: перед царственным лицом она позволила себе сказать «я».
Но Сюаньюаню Люшаню, похоже, было совершенно все равно.
— Значит, решила навести порядок в гареме? Маленькая героиня?
— Гарем — не место для правосудия, — прошептала Лу Сяомань, чувствуя, как давление со стороны Сюаньюаня Люшаня становится почти невыносимым.
— А, так ты и не знала? — тон его стал тяжелее. — Жди момента, когда Ань Чжичжунь перестанет тебя прикрывать. Тогда ты сама загубишь свою жизнь.
Сердце Лу Сяомань провалилось в ледяную пропасть.
— Моя жизнь ничего не стоит. Раз попала сюда, остаётся только ждать, когда кто-нибудь решит поиграть моей судьбой.
Хотя она была до смерти напугана, слова лились легко и свободно — совсем не то, что полагалось говорить в такой ситуации.
По всем правилам ей следовало пасть на колени, умолять о пощаде и просить четвертого принца не выдавать её. Но мысли будто вытягивались из неё ниточкой, которую держал Сюаньюань Люшань, и она говорила всё, что думала.
— Тогда почему ты вдруг перестала смиряться со своей участью?
— Потому что… потому что он пнул мою подругу…
Брови Сюаньюаня Цзинчуаня слегка дрогнули, и он вдруг расхохотался.
Напряжение мгновенно спало. Лу Сяомань облегченно выдохнула.
Сюаньюань Люшань смеялся громко и беззаботно. Во всем дворце так смелись, пожалуй, только он и Сюаньюань Цзинчуань.
— Лу Сяомань, ты такая глупенькая и забавная, что я расскажу тебе одну вещь, — он слегка повернул голову и приблизился к ней еще ближе. Лу Сяомань попятилась назад и, потеряв равновесие, плюхнулась прямо на землю.
Сюаньюань Люшань смотрел на нее сверху вниз, будто уже прочитал всю ее судьбу.
— Во дворце нет ни отцов и сыновей, ни братьев, тем более сестёр. Кому ты окажешь наибольшую доброту, тот и причинит тебе наибольшую боль.
С этими словами он медленно поднялся, и на лице его снова появилась невозмутимая, безмятежная улыбка.
— Эту рогатку я забираю себе. Считай, это плата за то, что я помогу тебе скрыть правду от Чэнь Шуня. Мне очень интересно посмотреть, как долго вы с той особой сможете оставаться подругами.
Он неторопливо развернулся и исчез в осеннем пейзаже.
Лу Сяомань оцепенела. Ей даже не верилось, что всё это действительно происходило.
* * *
Спустя два дня обряды завершились, и император вернулся во дворец. Узнав о выкидыше наложницы Сун, он пришел в ярость. Под давлением показаний Чжао Цзи наложница Чунь не смогла ничего возразить, и император понизил её в ранге с наложницы до цайжэнь. Чтобы утешить страдающую от потери ребенка наложницу Сун, император восстановил её прежний статус. Холодный и пустынный павильон Фаньлу обрел новую хозяйку. Наложница Чунь не только потеряла расположение императора, но и была лишена права воспитывать свою маленькую принцессу — ребёнка отдали на попечение наложнице Ли. Для матери это было самым суровым наказанием. Говорят, наложница Чунь в павильоне Фаньлу отказывалась от еды и воды и день за днем умоляла лишь об одном — хоть раз увидеть свою дочь. Но император остался непреклонен.
Такова жизнь гарема: сегодня ты в зените славы, завтра — покрыта пылью забвения.
Ань Чжичжунь изготовил для Лу Сяомань чучело из соломы и старых тряпок, похожее на человека, и учил её находить точки для иглоукалывания и массажа каналов.
Лу Сяомань занималась с огромным усердием. Она понимала: больше нельзя жить в бездействии. Раз уж она стала ученицей Ань Чжичжуня, ей необходимо освоить хотя бы треть его мастерства, иначе рано или поздно она пострадает в этих дворцовых стенах.
Каждое положение иглы, сила нажима, частота удержания — всё это она тщательно запоминала и анализировала.
— Внутри чучела, конечно, нет живых мышц и сухожилий, поэтому тебе трудно почувствовать все нюансы. Когда в следующий раз придёт служанка за лечением, я возьму твою руку в свою и покажу, как правильно вводить иглу.
— Спасибо, учитель!
Раньше, вместе с дедушкой, она скорее занималась шарлатанством, чем настоящей медициной. Старик был весь в загадках, и чем больше Лу Сяомань пыталась что-то понять, тем больше запутывалась. Он полностью отбил у неё интерес к врачеванию.
А Ань Чжичжунь открыл перед ней окно в новый мир.
— Лекарь Ань дома? Наложница Сун просит вас прийти на осмотр, — раздался за дверью голос Сяоцуй.
Ань Чжичжунь дал Лу Сяомань знак молчать.
— Сяоцуй, передай наложнице Сун, что я простудился. После выкидыша её здоровье, должно быть, ещё слабо. Не ровён час, заразит она от меня простудой — будет хуже. Сегодня в Императорском медицинском ведомстве дежурит лекарь Ду. Его искусство превосходит моё. Пусть лучше обратится к нему.
Голос Ань Чжичжуня звучал совершенно нормально — никаких признаков простуды.
— Лекарь Ань… — Сяоцуй замялась.
— Сяоцуй, я только что принял лекарство и собираюсь отдохнуть.
Лу Сяомань подняла глаза на Ань Чжичжуня. Это был первый раз, когда она слышала, как он лжёт. Но даже во лжи он сохранял ту же невозмутимую сдержанность.
— В таком случае, лекарь Ань, берегите себя и хорошенько отдохните.
Шаги Сяоцуй постепенно затихли вдали.
Лу Сяомань не выдержала:
— Учитель, почему вы отказались осматривать наложницу Сун?
Ань Чжичжунь промолчал.
Лу Сяомань почувствовала, что задала неуместный вопрос. Ведь идти или не идти — его личное решение. Она заметила, что он погрузился в размышления, и эта тишина её тяготила. Она уже собиралась встать, но Ань Чжичжунь сжал её запястье.
— В тот день, когда я сообщил ей о беременности, я ясно сказал: есть крабов нельзя.
Мозг Лу Сяомань будто ударили медным гонгом.
— Тогда… тогда почему она съела почти целую миску каши из крабового мяса?
Запах краба был настолько сильным, что невозможно было не распознать его. Она прекрасно знала, что ест крабов, но всё равно съела… Неужели она сама не хотела этого ребёнка?
Но это же невозможно! Какая наложница во дворце не мечтает родить наследника императору?
— Она отлично понимала: будучи всего лишь цайжэнь, лишённой милости императора, она вряд ли сумеет сохранить ребёнка даже при известии о беременности.
Лу Сяомань вспомнила слова Ань Чжичжуня: за последние два года во дворце случились выкидыши у двух лянъи и одной наложницы. Никто не хотел, чтобы другая женщина первой родила ребёнка императору. Эти выкидыши были не случайностью, а результатом зависти и интриг.
— Но даже в таком случае… зачем… зачем…
— Съев кашу из крабового мяса и избавившись от ребёнка, она добилась сразу двух целей: вызвала сочувствие императора и устранила свою соперницу — наложницу Чунь.
Лу Сяомань чуть не упала со стула. В голове её всё перемешалось, связи оборвались.
— Учитель… Почему вы не раскрыли правду императрице?
— Она действительно потеряла ребёнка. Если она заявит, что просто забыла о запрете, что я смогу противопоставить? А вот то, что наложница Чунь хотела ей навредить — это правда.
— Но… ведь это же её собственная плоть и кровь… Не оружие и не средство… Как она могла так поступить?
Внезапно Лу Сяомань вспомнила слова Сюаньюаня Люшаня: «Во дворце нет ни отцов, ни сыновей». Значит, нет и матерей с детьми.
— Потому что они привыкли использовать других, чтобы получить желаемое. Для женщин гарема дети — всего лишь средство укрепить своё положение.
— Учитель… — горло Лу Сяомань сжалось.
— Я говорю тебе всё это, чтобы ты никогда не стала такой, как они, и не прожила их жизнь. Раньше они были сёстрами, теперь всё превратилось в пепел. Жалко и печально.
— Мне страшно… — Лу Сяомань вдруг крепко обняла Ань Чжичжуня и всё сильнее прижималась к нему.
— Чего ты боишься? — мягко спросил он, обнимая её и поглаживая по спине.
— Боюсь, что я и Бэй’эр станем такими же.
— Значит, с сегодняшнего дня ты решишь держаться от неё подальше?
— Нет! — решительно покачала головой Лу Сяомань. — Я буду относиться к ней ещё лучше! По-настоящему искренне! Тогда и она запомнит мою доброту!
Ань Чжичжунь опустил взгляд на макушку Лу Сяомань и осторожно провел пальцами по её волосам.
— Если так думаешь — хорошо.
— Мне ещё страшно!
— Чего ещё?
— Боюсь… что во дворце нет учителей и учеников…
Плечи Лу Сяомань задрожали.
Брови Ань Чжичжуня сошлись, в глазах мелькнула боль.
Долгое молчание. Наконец он тихо произнёс:
— Глупышка.
Осень незаметно ушла. Не успев насладиться алыми листьями, люди уже ощутили, как свет стал короче и холоднее.
Роса становилась всё гуще, пока наконец не упала на землю. Голые ветви деревьев в саду будто размышляли в одиночестве.
Дни становились всё холоднее.
Когда наступила зима, выпал обильный, пушистый снег.
Во дворцах Императорского медицинского ведомства разожгли жаровни. В те дни, когда не требовалось выходить на вызовы, Лу Сяомань сидела у жаровни, щурясь от тепла.
Раньше, когда она была нищенкой, она и дедушка ютились в разрушенном храме у крошечного костерка из хвороста и дрожали от холода. Когда хворост заканчивался, они смотрели друг на друга, но никто не хотел выходить на мороз за новыми дровами.
Интересно, как там сейчас старикан? Не замёрз ли?
Лу Сяомань покачала головой. Да нет, этот старый плут слишком ловок — без неё, своей «обузы», он наверняка где-нибудь пирует и веселится! Она взяла медицинский трактат и углубилась в чтение. Главное сейчас — освоить своё ремесло.
Что-то мягкое накрыло её плечи. Лу Сяомань нащупала ткань — это был маленький хлопковый жакет цвета молодой зелени.
Рука Ань Чжичжуня ещё лежала у неё на плече, а уголки его губ, освещённые жаровней, казались особенно мягкими.
http://bllate.org/book/5062/505023
Готово:
