— Вон! Вон! Вон! Не хочу тебя видеть! — визжала Лю Чжэ, и из комнаты донёсся звук разбитой посуды.
Услышав крики, Сянчжу бросилась туда, резко отстранила Номин и встала перед ней, как щит, сверкая глазами:
— Уходи! Не смей тревожить молодого господина! Разве ты причинила ему мало страданий?
Номин осталось лишь уйти с опущенной головой. За её спиной раздавался надрывный, пронзительный плач Лю Чжэ.
Никто не знал, что с ним происходит, кроме него самого. Помимо множащихся пятен на теле, у него появились язвы на языке, а также гнойные поражения половых органов. Мочеиспускание стало мучительно болезненным, частым и затруднённым; из уретры сочилась мутная, молочно-белая жидкость. Он уже потерял всякую надежду и не хотел никого видеть — лишь бы скорее умереть. Но храбрости покончить с собой не хватало, и он день за днём, ночь за ночью корчился в муках, страхе и отчаянии.
Ван Маньдулату уже полгода задерживался в столице, но император всё откладывал решение, выдумывая одну отговорку за другой.
«Императору не терпится? Да нет! А вот вану — очень!» — думал он с болью в сердце, представляя, как его любимая дочь страдает в доме Лю. Ему казалось, будто тысячи стрел пронзают ему грудь. Он готов был немедленно вернуться в Хэньнин и силой увезти Номин обратно в Шаньду.
Император постоянно повторял: «Как только завершу текущие дела, сразу же отменю помолвку», — но прошло уже полгода, а дело так и не сдвинулось с места. Один лишь гром без дождя. Ван едва сдерживался, чтобы не выругаться вслух. Конечно, ругал он тайком — если бы император узнал, что ван позволяет себе такие вольности, головы бы ему не видать.
Сам император прекрасно понимал, что его любимая внучатая племянница мучается, но ведь именно он сам назначил этот брак! Теперь же, отменяя своё решение, он сам себя опозорит. Разве не станет это поводом для насмешек при дворе? Не запишут ли летописцы потомкам, что государь нарушил собственное слово? Поэтому, хоть он и обещал аннулировать помолвку, всё продолжал тянуть время.
Однажды император обрёл своего первого правнука. Сердце его переполняла радость, и во всём дворце зажглись праздничные фонари, начались торжества. В этот день, в приподнятом настроении, император наконец-то удовлетворил просьбу вана и немедленно издал указ об отмене помолвки между Лю Чжэ и Номин.
Маньдулату тотчас отправился в путь, стремясь как можно скорее добраться до Хэньнина и сообщить дочери эту весть. Он скакал без отдыха, день и ночь, лишь бы поскорее забрать Номин и вернуть её в резиденцию вана в Шаньду.
Тем временем состояние Лю Чжэ стремительно ухудшалось. Под кожей по всему телу образовывались мелкие узелки, которые постепенно увеличивались, спаивались с кожей и превращались в язвы, особенно на лице, голове и голенях.
Кончик его мужского органа уже сгнил, из него сочилась отвратительная гнойная масса. Это было самое мучительное из всего — он больше не чувствовал себя мужчиной. Зачем тогда эта оболочка? Он теперь знал: рано или поздно за всё приходится платить. Мужская похоть всегда оборачивается страшной расплатой.
Хотя старшая госпожа Лю каждый день варила ему лекарства и даже смазывала язвы мёдом с отваром корня солодки, яд в его теле был слишком глубоким, и никакие средства не могли остановить стремительное распространение болезни.
Со временем недуг стал ещё опаснее. На языке появились очаги шелушения, слизистые нёба и перегородки носа изъязвились, куски гниющей плоти отпадали, и носовая перегородка пробилась насквозь, так что переносица обвалилась, образовав седловидную деформацию.
Зрение начало мутнеть — перед глазами стояла белая пелена.
Постепенно он стал ощущать боль в суставах, конечности онемели, мысли путались. Он боялся взглянуть в зеркало — боялся увидеть своё уродливое, грязное отражение.
Лю Чжэ понимал: его час близок.
Теперь ему требовалась помощь во всём — есть, пить, справить нужду. Всё это делала Сянчжу. Она терпела зловоние, купала его, кормила с ложки, переворачивала в постели. Глядя, как её любимый молодой господин превратился из высокого, статного воина в жалкое, разлагающееся подобие человека, Сянчжу плакала не раз и не два. И с каждым днём её ненависть к Номин становилась всё сильнее.
Лёжа в постели, Лю Чжэ, еле ворочая уже неясным умом, вспоминал свою жизнь:
беззаботное детство, полное счастья; юность, полную упорных занятий и стремления к славе; военную службу, где он, высокий и красивый, прославился на полях сражений и стал молодым, но уже знаменитым генералом-тигроборцем, предметом зависти тысяч… Всё это было великолепно, пока не появилась Номин. Именно она ввела его на путь гибели. Сначала он потерял любимую Луло, потом — красоту лица; затем лишился высокого чина и богатства, стал посмешищем в руках проституток, испытал унижения… И наконец подхватил этот ужасный, неприличный недуг, который отнял у него саму жизнь! Всё это — из-за Номин, этой проклятой женщины! Она разрушила всё! Она украла у него жизнь! Даже мёртвым он не простит ей этого! Он хочет, чтобы она умерла вместе с ним! Чтобы она последовала за ним в могилу!
Ярость пожирала его изнутри, всё тело тряслось, в горле клокотало.
Сянчжу наклонилась над ним:
— Молодой господин, что вы хотите сказать?
Лю Чжэ собрал последние силы и прохрипел:
— Позови моих родителей.
Сянчжу тут же позвала господина Лю и старшую госпожу Лю.
Лю Чжэ слабо сжал их руки, из его мутных глаз потекли слёзы:
— Простите меня, отец, мать… Я причинил вам столько горя… Мне суждено уйти раньше вас… В следующей жизни я обязательно буду лучше заботиться о вас!
Господин Лю и его супруга рыдали:
— Не говори так, сынок… Мы гордимся тобой. То, что ты наш сын, — величайшее счастье, дарованное нам в прошлой жизни. В следующей жизни мы снова станем твоими родителями и снова будем любить тебя!
Все трое обнялись и плакали. Сянчжу рыдала ещё громче.
Вдруг муть в глазах Лю Чжэ рассеялась, взгляд стал ясным, голос — чётким и громким, будто болезнь чудом отступила.
— Молодой господин, вам стало лучше! — обрадовалась Сянчжу. — Слава небесам!
Но господин Лю и его супруга переглянулись — и на их лицах отразилось ещё большее горе. Они знали: это лишь предсмертное просветление. Их сыну осталось недолго.
— Скажи, сын, — дрожащим голосом произнёс отец, сжимая его иссохшую руку, — есть ли у тебя последнее желание? Отец исполнит его любой ценой!
— У меня одно желание, — чётко ответил Лю Чжэ. — Пусть Номин последует за мной в могилу!
— А?! — одновременно вскрикнули трое.
— Это невозможно, сын, — мягко возразила старшая госпожа Лю. — Она принцесса, член императорской семьи. Мы не можем этого сделать.
— Какая разница, принцесса она или нет?! Это она довела меня до такого состояния! Это она лишила вас сына! Посмотрите на меня! Разве она не заслуживает смерти?
Родители смотрели на своего сына, лежащего неподвижно на постели: почти вся шевелюра выпала, нос обвалился, лицо и тело покрыты сплошными шрамами, некоторые из которых сочились гноем и издавали зловоние. Глаза почти ослепли, рот и горло воспалены и изъязвлены, почти не дают говорить. А самое страшное — его мужское достоинство почти полностью сгнило. Он так и не оставил потомства, и род Лю останется без наследника! При мысли об этом господин Лю ощутил невыносимую боль. Он погладил сына по голове и решительно сказал:
— Хорошо, сын. Отец обещает: Номин будет похоронена с тобой. Раз она не захотела стать женой рода Лю при жизни, пусть станет его духом после смерти!
— Что ты говоришь, господин?! Так нельзя! За такие слова могут отрубить голову! — в ужасе воскликнула старшая госпожа Лю.
— Пусть рубят! Без сына мне и жить не хочется, — мрачно ответил он.
— Нет, господин! Если ты погибнешь, что со мной будет? — рыдала супруга. — Я против того, чтобы принцессу хоронили с ним!
— Мама! — прохрипел Лю Чжэ. — Ты хочешь, чтобы я умер с незакрытыми глазами? Ууу…
— Сынок, мне так больно терять тебя… Но принцесса ещё так молода, у неё тоже есть родители. Как мы можем причинить им ту же боль? Ууу… — задыхалась от слёз старшая госпожа Лю.
Глаза Лю Чжэ налились кровью, он яростно уставился на мать:
— Их боль? Да разве они испытали хоть сотую долю моих мучений? В таком виде меня, может, и в загробном мире не примут! Может, даже демоны и духи-стражи отвернутся от меня! А ты всё ещё думаешь о чужих чувствах? Ты вообще моя мать? Хочешь, чтобы я умер, не закрыв глаз? А?!
Откуда в нём взялись силы говорить так долго и ясно — никто не знал.
Старшая госпожа Лю онемела от его слов. Тогда Сянчжу упала перед ней на колени и, рыдая, умоляла:
— Прошу вас, госпожа! Согласитесь! Пусть молодой господин уйдёт с миром! Если за это накажут, вина падёт на меня одну! Прошу вас!
— Ладно… Без сына мне и жить не стоит. Пусть будет так — все вместе отправимся в загробный мир, — наконец согласилась старшая госпожа Лю.
— Благодарю вас, госпожа! — Сянчжу поклонилась до земли.
— Спасибо, мама… Теперь я не буду один там, внизу, — с облегчением выдохнул Лю Чжэ.
Он поманил Сянчжу к себе. Та послушно опустилась на колени у его постели. Силы Лю Чжэ быстро угасали, речь стала прерывистой:
— Сянчжу… Спасибо тебе… за двадцать с лишним лет заботы… и за твою верность… Жаль, что я понял это слишком поздно… и не оценил тебя… Прости… Какая же ты глупая… Полюбила человека, не умеющего любить и не стоящего твоей преданности… Ты погубила свою жизнь…
Он замолчал, собираясь с силами, и продолжил:
— «Цветок сорви, пока цветёт, не жди, когда опадёт». Ты ведь любила меня… Почему молчала? Если бы ты сказала раньше, быть может, наши судьбы сложились бы иначе…
Перед смертью люди говорят правду. Услышав эти слова, Сянчжу зарыдала, разрываясь от горя:
— Прости меня, молодой господин! Это моя вина — я не сказала тебе вовремя… Из-за этого ты попал в лапы к тем женщинам… Не волнуйся, в следующей жизни я обязательно стану твоей женой!
Уголки губ Лю Чжэ тронула слабая улыбка:
— Хорошо… Я буду ждать тебя у моста Найхэ… После моей смерти позаботься о моих родителях. Стань для них дочерью вместо меня.
— Обещаю, молодой господин. Я позабочусь о господине и госпоже.
— Я верю тебе… Спасибо…
Слово «тебе» он так и не договорил — дыхание оборвалось, и Лю Чжэ покинул этот мир, принёсший ему и радость, и славу, и позор, и страдания.
Лю Чжэ умер. В главном зале дома Лю устроили поминальный чертог. Все слуги и родные хлопотали, готовя похороны.
На стене напротив входа белой тканью вывели огромное иероглифическое «Цзянь» («Поминки»). По бокам висели траурные свитки, подаренные роднёй и друзьями, а по сторонам зала — панно с надписями соболезнования. Белые занавесы с облачными узорами окаймляли углы зала — там должны были находиться близкие покойного. Перед гробом соорудили траурный шатёр — «линькэ». Сам гроб стоял на двух скамьях, перед ним — низкий диванчик с алыми шёлковыми подушками. Перед гробом установили поминальный стол, составленный из двух восьмиугольных столов, укрытых белыми скатертями с вышитыми узорами. Ближний стол служил алтарём для подношений: на нём стояли блюда с едой и фруктами. Внешний стол предназначался для «пяти даров»: курильницы, пары подсвечников и пары ваз с поминальными цветами. На алтаре горела вечная лампа, которую постоянно подливали, чтобы пламя не угасло.
Могилу начали рыть ещё при жизни Лю Чжэ, когда его состояние стало критическим, и теперь работа почти завершилась — оставалось лишь закончить последние штрихи за день-два.
Поскольку Лю Чжэ утратил прежнюю славу, пришло мало людей, чтобы выразить соболезнования. Братьев и сестёр у него не было, а дальняя родня жила далеко на юге — даже если бы они захотели приехать, дорога заняла бы ещё немало времени. Поэтому дом Лю выглядел довольно пустынно.
Господин Лю и его супруга метались, решая множество вопросов, и большую часть времени в чертоге оставалась одна Сянчжу. Она то подлила масло в лампу, то подбрасывала в огонь бумажные деньги.
Хотя Номин не питала к Лю Чжэ никаких чувств, теперь, когда он умер, в её душе всё же шевельнулась грусть. Ей вспомнилось их первое свидание — тогда он был таким благородным и отважным, устроил целое представление «героя, спасающего красавицу»… А теперь — прах и прах, ушёл в иной мир с горечью в сердце.
Вечером Номин, подавленная и печальная, направилась в поминальный зал, чтобы проститься с Лю Чжэ. «Пока дышится — всё возможно, но стоит духу покинуть тело — и все дела кончаются». Какими бы ни были их прошлые обиды и счеты, сегодня всё должно быть забыто.
В зале была только Сянчжу. Она стояла спиной к двери и, опустившись на колени перед гробом, жгла бумажные деньги. Пламя отбрасывало на неё танцующие тени, и в этом свете она казалась окутанной сиянием. Пепел взмывал в воздух, словно стая бабочек, уносимых лёгким ветерком.
Ещё за несколько шагов Номин услышала, как Сянчжу шепчет сама себе:
— Молодой господин, иди с миром… Ещё два дня — и у тебя будет компания. Номин скоро спустится к тебе. Ты не будешь один на пути в загробный мир.
Номин вздрогнула. Откуда у Сянчжу такие слова? Она тихо отступила в сторону и стала прислушиваться, что ещё та скажет.
http://bllate.org/book/5037/502972
Готово:
