Видя, как девушка скованно сидит, императрица-мать Шэнь подняла руку и бережно поправила прядь волос, упавшую ей на щеку, аккуратно заправив за ухо. Затем, улыбнувшись, сказала:
— До венчания осталось всего полмесяца. Я опасалась, что лекари за пределами дворца окажутся недостаточно искусны и не сумеют как следует вылечить тебя — а вдруг усугубят болезнь? Поэтому и решила без спроса привезти тебя во дворец. Не держишь ли на меня зла?
Фу Минъсун поспешно покачала головой — как она могла осмелиться винить императрицу-мать?
— Благодарю за заботу Вашего Величества. Это великая милость для меня.
Сказав это, она слегка наклонила голову и добавила:
— Благодарю Вас, государыня.
Опустив глаза, она вдруг замерла. Вчера император посетил дом Фу… Теперь она поняла: это распоряжение исходило от императрицы-матери.
Осознав это, благодарность Минъсун к её величеству ещё больше усилилась. Она выпрямила спину и стала ещё почтительнее.
Императрица-мать внимательно разглядывала её. Девушка сидела прямо на ложе и маленькими глотками пила лекарство из пиалы.
Едва императрица-мать собралась велеть подать мёд или цукаты, как пиала в руках Минъсун опустела.
Та даже бровью не повела и ни разу не пожаловалась на горечь.
Даже такой крепкий мужчина, как Вэнь Чжэн, пил лекарства только с мёдом…
Императрица-мать на мгновение замолчала, затем сказала:
— Во дворце полно лекарств, а императорские лекари сумеют привести твоё тело в порядок. Раз уж ты здесь, оставайся до полного выздоровления.
Минъсун замерла и подняла на неё глаза.
Императрица-мать сразу поняла, о чём та думает, и мягко улыбнулась:
— Я слышала о происшествии в доме Фу. Не тревожься понапрасну — за тебя уже кто-то позаботится.
Фу Минъсун не сразу уловила, кого именно имела в виду императрица-мать. На её бледном личике промелькнуло замешательство.
Она поставила пиалу на грушевое деревянное подношье у окна, сошла с ложа и, босиком ступив на пол, опустилась на колени:
— Из-за беспорядков в доме Фу я доставила Вам хлопоты, государыня.
В такой важный момент лучше всего сохранять спокойствие и не поднимать шума. А она, напротив, устроила скандал и даже умудрилась заболеть перед свадьбой — это ведь величайшее неуважение.
Императрица-мать смотрела на неё долгим взглядом и не спешила велеть подняться. Наконец она произнесла:
— Фу Яньби — всего лишь чиновник пятого ранга. По правде говоря, твоё происхождение слишком скромно.
Лоб Минъсун коснулся тыльной стороны ладоней, и спина её напряглась.
— Но раз император выбрал тебя, а я одобрила этот брак, то твоё родство уже не имеет значения. Разве можно ожидать от младшего советника, что он защитит империю? Твоя семья не может дать тебе сильной опоры, так зачем позволять им держать тебя в узде? Это лишь опозорит императорский дом.
Услышав эти слова, девушка подняла на неё большие миндалевидные глаза. Неужели она правильно поняла намёк императрицы-матери?
Та, заметив её растерянность, подумала про себя: «Да уж, вовсе не хитрая, как прочие девицы из знати, каждая из которых — словно хрустальный шар, полный изысканных мыслей».
— Я не хочу, чтобы однажды императрица Великой Чу оказалась робкой и слабой, позволяющей своей родне диктовать ей условия, — сказала императрица-мать, поднимая её с пола. — Поняла?
*
*
*
Внутренние покои павильона Цзянсюэ были слишком просторны. Вероятно, здесь редко кто жил, ибо почти не было украшений — помещение казалось пустынным и холодным.
Ночью служанка снова принесла лекарство, плотно закрыла окна и двери и удалилась.
Девушка куталась в шелковое одеяло. Подушка под шеей оказалась слишком высокой, и она просто подложила ладонь под щёку.
В новом месте ей никак не удавалось уснуть. Мысли крутились вокруг слов императрицы-матери, и тревога нарастала.
«Я всего лишь дочь мелкого чиновника, да ещё и от наложницы. Ничего не смыслю в этикете, у меня нет ни знаний, ни опыта. Одна ошибка — и всё погибло…»
Девушка, отвернувшись, прикусила губу. «Если бы я только родилась на мгновение позже…»
В этот самый момент чья-то рука протянулась к ней. Грубая и холодная ладонь легла ей на лоб.
Фу Минъсун замерла, затаив дыхание. Всё тело словно окаменело. Над ухом прозвучал знакомый голос, усталый и низкий:
— Принесите мягкую подушку.
Она не осмеливалась обернуться, сохраняя прежнюю позу. Лёгкие шаги удалились, потом снова приблизились.
Девушка крепко зажмурилась, длинные ресницы дрожали. Подушку убрали, и чья-то рука поддержала её затылок…
Не выдержав, она открыла глаза.
Автор примечает:
Сейчас так: она лежит, он сидит. Голова Минъсун покоится на ладони императора. Их взгляды встретились. Фу Минъсун явно испугалась.
[Завтра возобновляю обновления в полдень. Всегда публикую вовремя, но на этот раз Джиньцзян снова задержал публикацию…]
Их глаза встретились — и оба застыли.
Вэнь Су, поправлявший подушку, на миг замер. Он не ожидал, что она ещё не спит.
Но удивление длилось лишь мгновение — лицо императора тут же стало спокойным. Однако он не убрал руку, продолжая поддерживать её голову.
Минъсун лежала неподвижно, пока шея не начала ныть. Невольно она чуть сместилась, и ладонь Вэнь Су ощутила лёгкое трение.
Она широко раскрыла глаза, глядя на него с изумлением и растерянностью, будто забыв, что нужно встать и поклониться.
Вэнь Су, воспользовавшись её замешательством, провёл большим пальцем по её волосам пару раз, наклонился ближе и, в голосе которого слышалась едва уловимая усмешка, спросил:
— Не спится? Или просто не привыкла?
Минъсун приоткрыла рот, пытаясь прийти в себя. Она повернулась, чтобы встать, но рука под её головой вдруг опустилась и мягко прижала её ко лбу.
— Освобождаю от церемоний.
Голос его прозвучал особенно низко и прохладно, будто эхо, доносящееся из глубокой долины.
С другими такая вольность показалась бы дерзостью, но в его взгляде чувствовалась абсолютная искренность — словно он смотрел не на человека, а на драгоценный артефакт.
Минъсун смотрела на него, ошеломлённая. Вэнь Су поправил край одеяла, жест получился почти нежным, но он тут же отстранился, не собираясь задерживаться, и быстро вышел.
От всего этого Минъсун совсем растерялась. Лишь услышав, как служанка закрыла дверь, она прижала ладонь к груди — сердце бешено колотилось от испуга.
*
*
*
Два дня императрица-мать Шэнь боялась её стеснить: хоть они и жили во дворце вместе, она почти не звала Минъсун к себе. Еду подавали прямо в павильон Цзянсюэ.
Лишь на третий день её величество пригласила девушку разделить трапезу в главном зале.
За длинным столом стояли три комплекта посуды, но одно место оставалось пустым.
Старшая служанка Сюй, раскладывая блюда, весело сказала:
— Сегодня император задержался после аудиенции — наверное, какой-то чиновник задержал его.
Минъсун бросила взгляд на пустое место, но не осмелилась ответить.
С детства в доме бабушки она привыкла говорить осторожно: если можно промолчать — лучше молчать. За едой она была тише воды, ниже травы.
Худое личико, бледные губы, робкие движения — смотреть на неё было жалко.
Императрица-мать невольно вздохнула, вспомнив Вэньси.
После смерти матери Вэньси, наложницы Юй, её величество, не имевшая собственных дочерей, взяла девочку к себе. Та было всего девять лет.
Когда Вэньси только приехала, она тоже была робкой и пугливой — даже разбив чашку, нервно поглядывала на лицо императрицы-матери.
Вздохнув, её величество сама положила Минъсун в тарелку несколько кушаний:
— После болезни нужно хорошо питаться, чтобы восстановиться.
— Какая же ты худая…
— Вкусно? Повара императорской кухни угодили твоему вкусу?
Вэнь Су вошёл как раз в этот момент. Минъсун сидела с тарелкой, на которой горкой лежала еда — она старалась принять все знаки внимания императрицы-матери.
Похоже, отказываться она и не думала.
Полчаса спустя императрица-мать, довольная, как будто накормила собственного хомячка, встала и ушла.
Минъсун одной рукой поглаживала живот, другой прикрывала рот — боялась, что сейчас вырвет.
Вэнь Су, наблюдавший за ней с противоположного конца стола, нахмурился:
— Если не можешь есть, лучше сразу скажи.
Увидев, как она с трудом проглотила очередной кусок, он смягчил тон и, с лёгким раздражением, приказал Юаньлу:
— Сходи в императорскую аптеку, принеси средство от переполнения желудка.
Юаньлу без вопросов удалился.
Минъсун тайком взглянула на императора — и тут же попалась.
С самого начала она избегала его взгляда, не смотрела и не разговаривала с ним. А теперь, неожиданно встретившись с ним глазами, она изо всех сил старалась сохранить спокойствие, терпя дискомфорт в желудке:
— …Благодарю, Ваше Величество.
И тут же отвела взгляд, будто боялась навлечь беду, если посмотрит на него дольше.
Вэнь Су, глядя на неё, одновременно злился и смеялся про себя. Он столько раз помогал ей, а она, неблагодарная, даже не замечает.
Когда Минъсун, похожая на увядший лист банана, уже собралась уйти в павильон Цзянсюэ, её окликнули.
Это был Юаньлу, выбежавший из внутренних покоев. За ним следовала служанка в пурпурном платье — та самая, что в прошлый раз облила её водой и привела во дворец Цзинъян.
Лицо Юаньлу расплылось в улыбке:
— Пятая госпожа, император заметил, что у вас мало прислуги. Раз вам всё равно предстоит жить во дворце, он решил выделить вам служанку из дворца Цзинъян.
Пурпурная служанка шагнула вперёд, сложив руки перед животом:
— Рабыня Сюйсинь приветствует пятую госпожу.
Минъсун изумилась и невольно посмотрела в зал. Там виднелась лишь прямая, холодная спина императора.
*
*
*
Тринадцатого числа пятого месяца в доме Фу устроили обряд очищения и поминовения.
Мастера-даоса пригласил лично Юаньлу — высокопоставленного наставника из даосского храма. Госпожа Цзян приняла его с величайшим почтением, не осмеливаясь проявить и тени неуважения.
Все приготовления к обряду велись под её личным надзором. Надо признать, она была образцовой хозяйкой: всё, что касалось внутреннего уклада дома, она делала тщательно и безупречно.
Когда Фу Минъсун вернулась домой, госпожа Цзян сама помогла ей сойти с кареты, засыпая вопросами и заботой.
Заметив за ней служанку в придворном наряде, госпожа Цзян стала ещё вежливее и почтительнее в словах.
— Даос уже в саду, всё готово. Ждём только благоприятного часа, — сказала она, проводя Минъсун во внутренний двор и показывая всё убранство. — Пятая дочь, всё ли устраивает?
Всё было безупречно — от начала до конца нельзя было найти ни малейшего недочёта.
Минъсун ясно чувствовала: с самого порога госпожа Цзян обращалась с ней, будто с живым божеством.
И в самом деле — сейчас для госпожи Цзян она и была почти что божеством.
Минъсун слегка прикусила губу и ответила:
— Всё отлично. Спасибо, матушка.
Госпожа Цзян на миг замерла — услышав, что та всё ещё зовёт её «матушкой», она перевела дух и улыбнулась:
— Не стоит благодарности. Это мой долг.
В это время по крыльцу неторопливо подошла Фу Шуюнь. Взглянув на Минъсун, она обратилась к госпоже Цзян:
— Матушка, скоро наступит час. Позвать всех?
Не дожидаясь ответа, Минъсун сказала:
— Конечно. Обряд очищения и поминовения требует искренности — все должны быть здесь.
— Да, да, конечно! Пятая дочь права, — закивала госпожа Цзян.
Когда мать ушла, Фу Шуюнь осталась на месте, явно неловко себя чувствуя. Увидев, что Минъсун смотрит на неё, она потрогала щёку и заторопилась:
— Ты чего на меня уставилась? У меня на лице что-то?
— Нет, — покачала головой Минъсун и отвела взгляд. — Пойду проведаю бабушку.
— Эй, подожди! — окликнула её Фу Шуюнь, запинаясь. — Я… я раньше… я тебя не обижала?
Минъсун улыбнулась:
— Четвёртая сестра тоже всё узнала?
— Как не узнать? Ты устроила такой переполох, что на следующее утро обо всём знали во всём доме, — пробормотала Фу Шуюнь, а потом снова спросила: — Так я тебя обижала или нет?
— Не помню, — честно ответила Минъсун, задумавшись. — Правда не помню.
Она действительно не помнила. В детстве они редко виделись — Минъсун всё время проводила в Сичунъюане. Позже Фу Шуюнь почти не общалась с ней.
Она лишь помнила, что четвёртая сестра — язвительная и любит поддевать Фу Шуянь, доводя ту до слёз.
Услышав ответ, Фу Шуюнь, будто боясь, что та передумает, поспешно сказала:
— Тогда договорились! Будем считать, что не было ничего такого.
В три часа дня тучи сгустились, солнце скрылось — наступила редкая прохлада.
Даос омыл руки, затем, начав с юго-восточного угла двора, подошёл к алтарю. Он зажёг три палочки благовоний и трижды поклонился на восток.
Завершив все ритуалы, он закрыл глаза и начал читать молитвы.
Бабушка заняла своё место, и лицо её всё это время оставалось бесстрастным. Её присутствие здесь уже само по себе было унижением.
Служанка, даже если её приняли в род и записали в родословную, всё равно остаётся наложницей.
Присутствовать на обряде очищения и поминовения наложницы — для неё позор.
То же самое думал и Фу Яньби.
Прошёл полчаса, и все начали уставать.
Фу Шуюнь зевнула, и госпожа Цзян тут же шлёпнула её по руке — так больно, что та тут же выпрямилась.
http://bllate.org/book/4942/493789
Готово:
