Но сколько бы ни ждали, зять так и не явился за женой. Зато невестка Ли Хуа всё чаще пускала в ход язык, не скрывая недовольства тем, что Ху Инъинь только ест, ничего не делая. Она даже стала подбивать мужа отправить родителей в поле, а Ху Инъинь оставить дома — присматривать за ребёнком.
Ребёнку почти исполнился год — как раз тот возраст, когда начинают учиться ходить. Пока он не спит, он без устали ползает и вертится, и стоит на миг отвлечься — сразу ушибётся или ударится. Так что, хоть Ху Инъинь и сидела дома, день за ребёнком выматывал не меньше, чем целый день в поле, да ещё и готовить всем приходилось.
Старики жалели дочь и, увидев, что Си Саньгэнь такой покладистый, уже не хотели ставить зятя в неловкое положение. Они поскорее стали уговаривать дочь возвращаться домой.
Си Саньгэнь тут же воспользовался моментом:
— Давай скорее собирайся. В этом году у нас много зелёного горошка — каждый день созревают новые стручки. Если не успеть собрать, горох выскочит прямо в землю. В кукурузе и на бататах сорняки растут как на дрожжах: только вырвёшь — через день снова выше колена. Совсем не успеваю.
Брат купил новые семена — таких у нас раньше не сеяли. Сажают их на пшеничном поле, урожай убираешь ещё до посева пшеницы. Такие редкостные, тебе обязательно понравятся.
— Хм! Так ты зовёшь меня домой только потому, что тебе нужна рабочая сила? Хочешь использовать меня как дармовую работницу?
Глядя на фальшивую улыбку невестки, Ху Инъинь на самом деле очень хотела уехать с Си Саньгэнем, но слова вышли совсем другие.
Си Саньгэнь наконец не выдержал:
— Тогда скажи прямо, чего ты хочешь! Муж с женой живут вместе — если не работать, чем питаться? Ты всё откладываешь и откладываешь… Неужели не хочешь со мной больше быть?
Если это так, я тебя не держу. В доме и так немного имущества — бери всё, что хочешь. Даже если унесёшь всё до последней палочки, я и слова не скажу. Так что решай раз и навсегда: едешь со мной или остаёшься в родительском доме?
Она лишь пожаловалась — а Си Саньгэнь вспыхнул, как фитиль. Ху Инъинь разрыдалась от обиды.
Видя, что дело идёт к разрыву, отец девушки поспешил сгладить конфликт:
— Доченька, хватит детские речи говорить, поезжай скорее с Саньгэнем. Саньгэнь, она моложе тебя, ещё глуповата — не держи зла, дома научишь её уму-разуму.
Отец, конечно, и в увещевании не забыл защитить родную дочь.
Ху Инъинь была ровесницей Чжан Лань и на два года моложе Си Саньгэня — ей сейчас восемнадцать.
— Саньгэнь, подожди немного, — сказала мать ещё решительнее, — сейчас же заставлю Инъинь собрать вещи и поедет с тобой.
Она потянула дочь в комнату, но та закричала сквозь слёзы:
— Вы вообще мои родители или нет? Как он со мной обращается, а вы всё за него стоите!
Всё это время молчавшая Ли Хуа наконец вставила своё слово:
— Сестра, дело не в том, что родня не защищает тебя. Просто ты — замужняя женщина, а всё ещё торчишь в родительском доме и не хочешь возвращаться. Это непорядок. Нельзя тебя так баловать — потом и лицо семьи потеряем.
Да и потом… женщина, у которой, может, и детей не будет… Пока тебя ещё берут, лови момент. Кокетничать — себе же во вред. У нас в доме все работают, бездельников не держим.
От этих слов Ху Инъинь побледнела, а Си Саньгэнь нахмурился:
— Объясни толком: что значит «может, и детей не будет»? Кто эта женщина?
— Ой, господин зять! — Ли Хуа сделала вид, что испугалась. — Я ведь сама не хотела говорить! Как же язык мой не прикусила…
Но раз уж ты узнал, то и скрывать теперь нечего. Отец, мать, вы, наверное, тоже не в курсе. Болезнь сестры на этот раз серьёзная — до самого корня дошла. Неизвестно, сможет ли она вообще родить. Пока зять ещё добрый, скорее отправьте её домой.
Ху Инъинь дрожащим голосом спросила:
— Откуда ты это знаешь?
— Откуда? Да сама же слышала! — холодно фыркнула Ли Хуа. — Сестра, у тебя жестокое сердце! Ты бросила своего племянника — ему и года нет, ходить не умеет — одного у двери! Неужели не боишься, что его украдут цыгане? Сама ребёнка потеряла не раз, так теперь хочешь, чтобы и у других не было детей? Это ведь плоть и кровь рода Ху — и тебе не жалко!
Си Саньгэню надоело слушать эту болтовню. Он рявкнул:
— Говори прямо: что значит «неизвестно, сможешь ли родить»?
От этого крика Ли Хуа вздрогнула и больше не стала хитрить:
— Я пришла за вещами и увидела сына одного у ворот. Дверь изнутри заперта, а во дворе — ни души. Заглянула в щель — слышу, в комнате сестра с повитухой Ляо разговаривает. Та прямо сказала: «На этот раз тело сильно истощено, неизвестно, сможешь ли потом детей родить».
— Всё из-за тебя! Всё из-за тебя! — закричала Ху Инъинь, бросаясь на Си Саньгэня. — Если бы ты не пропал на целую ночь, мне бы не пришлось самой мыть овощи и готовить! Я бы не простудилась, не заболела и не чуть не умерла! Всё из-за тебя я, может, и детей больше не смогу родить!
Она яростно трясла Си Саньгэня, била кулаками в грудь и даже укусила за плечо. Тот ещё не пришёл в себя от слов Ли Хуа и позволял жене мять себя, будто не чувствуя боли.
Родители Ху Инъинь тоже остолбенели от новости и не знали, как разрулить ситуацию.
Наконец, когда Ху Инъинь сама устала биться, Си Саньгэнь пришёл в себя, схватил её за руки и вздохнул:
— Ладно, всё моя вина. Поехали домой. Если не сможешь родить — так не сможешь. Будем жить дальше, без этих мучений.
— Ты… ты не презираешь меня? — не поверила своим ушам Ху Инъинь.
Си Саньгэнь горько усмехнулся:
— Презирать тебя? Мы с тобой — два сапога пара. Никто из нас не лучше другого. Вот и сошлись.
Сам не зная почему, услышав, что жена, возможно, не сможет иметь детей, Си Саньгэнь почувствовал облегчение. Сердце будто стало легче.
Пшеницу уже посеяли, просо убрали. У соседей — горячка с уборкой хлопка, а у Си Саньгэня хлопка не сажали, кукуруза ещё не созрела — так что дел пока нет. Он сел во дворе резать деревянного коня из корня.
Ху Инъинь обходила корень стороной и с отвращением ворчала:
— Выкинь наконец эту гнилую древесину! Воняет и выглядит мерзко. Как ты только терпишь?
Си Саньгэнь снова поднёс корень к носу и принюхался, нахмурившись:
— Странно… Почему старшая и вторая снохи говорят, что от него пахнет благоуханием, а Додо целыми днями вокруг него крутится, а тебе — воняет? Мы с братьями ничего не чувствуем — ни запаха, ни вони. В чём дело?
— Нет ничего удивительного, — раздался голос из-за ворот. — Всё зависит от внутреннего состояния.
Это был Линху-лекарь, державший на руках Си Додо.
Девочка, едва переступив порог, вырвалась из его рук и побежала к Си Саньгэню. Она молча уставилась на корень, который с каждым днём всё больше походил на коня.
С тех пор как Си Саньгэнь начал вырезать из корня деревянного коня, Си Додо каждый день наведывалась посмотреть, не готов ли он. И почти каждый день за ней приходил Линху-лекарь.
Си Саньгэнь встал, подал гостю табурет и снова уселся за работу:
— Что значит «зависит от внутреннего состояния»?
Ху Инъинь тем временем скрылась в доме. Каждый раз, встречая Линху-лекаря, она чувствовала себя неловко. Возможно, потому что тот был необычайно красив — даже красивее самых прекрасных женщин, которых она когда-либо видела. Эта красота вызывала в ней зависть и раздражение.
Линху-лекарь сел на табурет, погладил Си Додо по голове и сказал:
— Твоя старшая и вторая снохи чувствуют аромат, потому что радуются за Додо — ведь из этого корня получится игрушка, которая её обрадует. Сама Додо ощущает самый сильный запах — дети чисты душой и полны надежды, поэтому и радость их чище. Твоя жена чувствует зловоние, потому что изначально ненавидит этот корень. Причины, думаю, объяснять не нужно. А вы с братьями ничего не чувствуете, потому что для вас это просто кусок дерева, не более.
Си Саньгэнь не согласился:
— Вы ошибаетесь. Не знаю, как братья, но я каждый день старательно вырезаю этот корень — разве можно сказать, что он мне безразличен?
— Это тебе самому решать, — ответил Линху-лекарь.
Си Саньгэнь вздохнул, положил резец и задумался. Потом поднял голову, чтобы что-то сказать, но вдруг обнаружил, что черты лица Линху-лекаря перед ним становятся всё более размытыми — он уже не мог различить его выражения.
— Эй, дурень! Опять грезишь наяву? — насмешливо бросила Ху Инъинь.
Си Саньгэнь вздрогнул и очнулся. Перед ним стояла только молчаливая Си Додо и раздражённая Ху Инъинь. Линху-лекаря и след простыл.
— Когда ушёл Линху-лекарь? — удивился он.
— Какой Линху-лекарь? Может, и тебя сразила его красота, раз ты даже во сне его видишь? — зло сказала Ху Инъинь.
— Он что, не приходил? — растерялся Си Саньгэнь. — Ведь только что разговаривали!
Он указал на Си Додо:
— Разве он не принёс её сюда?
— Фу! Обычно он её носит, а сегодня эта дурочка сама пришла! — Ху Инъинь с презрением посмотрела на мужа. — Видно, оба вы дураки.
С тех пор как Си Саньгэнь забрал её из родительского дома, он ни разу не поднял на неё руку. Она не понимала почему, но стала ещё более дерзкой.
— Додо, ты сама пришла? — спросил Си Саньгэнь у племянницы.
Та кивнула, показала на корень, потом на резец — мол, скорее режь!
«Почему она такая умница дома, а на людях делает вид, будто дурочка?» — думал Си Саньгэнь, вновь принимаясь за резьбу.
Видимо, всё-таки приснилось… Он поверил, что Линху-лекарь не приходил — наверное, просто задремал за работой. Но что значили слова из сна?
Он снова наклонился к корню и понюхал — по-прежнему ничего не чувствовал: ни запаха, ни вони.
Два «дурака» — большая и маленькая — один резал, другая смотрела, оба молчали. И правда, походили на парочку чудаков.
Вдруг за воротами раздался детский голосок:
— Додо! Мама сварила молодые початки и послала мне отнести тебе. Беги домой, уже не горячие!
— Сяоу-гэ! — впервые за день заговорила Си Додо и побежала к воротам.
Пятилетний Сяоу поспешил навстречу, схватил её за ручку и радостно сказал:
— Пойдём есть кукурузу! Очень вкусно!
— Угу! — Додо, ещё минуту назад такая серьёзная и «глупенькая», теперь сияла улыбкой. Она кивнула и позволила Сяоу вести себя домой. Но эту улыбку видел только он один.
— Фу! Маленькая дура! Целый день сидит, как немая, а как этот мальчишка появился — так и защебетала! — Ху Инъинь вышла из дома с узелком в руках и направилась к воротам.
Си Саньгэнь вспыхнул:
— Заткни свою грязную пасть! Ещё раз такое скажешь — узнаешь, каково!
— А что я такого сказала? Эта маленькая…
Ху Инъинь обернулась, чтобы продолжить, но осеклась. Си Саньгэнь смотрел на неё, нахмурив брови, с таким лютым выражением лица, будто хотел убить. Она тут же опомнилась.
Она давно заметила: Си Саньгэнь защищает всех женщин в доме, кроме неё. Горечь подступила к горлу.
«Да что со мной? — думала она. — Разве не я сама тогда напросилась замуж за него, мечтая о богатстве и покое? А теперь вот — такая жизнь…»
http://bllate.org/book/4859/487437
Готово:
