У него и впрямь была привычка всё присваивать себе. В детстве его изрядно избаловали — с тех пор эта склонность пустила глубокие корни. Однако в десять лет отец как следует проучил его из-за нефритового резного шара, и с той поры у мальчика выработалась собственная манера поведения: не трогать того, что не стоит внимания; не желать недостижимого; и не выбрасывать то, что уже принадлежит ему.
Поэтому все решили, будто его дурная привычка пошла на убыль. Но на деле всё обстояло иначе — он стал ещё упрямее.
Он больше не требовал ничего без причины, но если уж просил — значит, это уже попало в его поле зрения. Получив раз, он считал предмет своим навсегда. Пусть даже сам Небесный Властелин явится за ним — Шао Линхан скорее раздавит и уничтожит вещь, чем отдаст её чужим рукам.
Так что вся эта кокетливая красотка ему и вовсе была ни к чему — даже лишнего взгляда не стоила.
Как мать могла прислать именно такую? Шао Линхан с досадой покачал головой и швырнул чашу на стол.
— Бери свою посуду и убирайся.
Девушка не расслышала и чуть наклонилась вперёд через стол. Но, увидев мрачное лицо маркиза, почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Ваше сиятельство, что вы сказали?
— Вон.
— Старшая госпожа велела мне прислуживать вам.
Шао Линхан бросил на неё взгляд. Её невозмутимая манера разозлила его ещё больше. Из-за этой его склонности к присвоению вокруг всё чаще крутились охочие до выгоды — будто бы стоит только залезть к нему в постель, и он уже никогда не отпустит. Смешно! Если он допустит их так близко, это будет означать, что он совсем лишился ума.
— Предупреждаю в последний раз: если сейчас же не уйдёшь, пеняй на себя, — сказал Шао Линхан и направился в спальню, больше не обращая на неё внимания.
Но девушка, видимо, не собиралась сдаваться:
— Позвольте помочь вам переодеться, — и тут же её рука легла на пуговицу у ворота его рубашки.
Последнее терпение Шао Линхана иссякло. Он схватил её за запястье и резко вывернул. Раздался испуганный вскрик:
— Ай!
Не обращая внимания, он просто выволок её за дверь и вышвырнул наружу.
Девушка не удержалась и упала на землю. Слёзы навернулись на глаза, она смотрела сквозь порог на его фигуру и всхлипывала:
— Ваше сиятельство… моё запястье, кажется, вывихнулось.
— Иди к мамке Сунь, — бросил Шао Линхан и захлопнул дверь.
Вывих? От такого усилия? Да брось!
Шао Линхан презрительно скривил губы и пошёл в спальню отдыхать. Но за ширмой уже стояла готовая ванна. Ясное дело — всё было заранее продумано. Он постоял немного, разделся и погрузился в воду. Та уже остыла. На улице похолодало, и такая температура была крайне неприятна. Не то что в июле в Циньхуае — тогда даже холодная вода не казалась обременительной.
Июль. Циньхуай. Су Кэ.
Шао Линхан приоткрыл глаза и вдруг вспомнил пару белоснежных запястий — тонких, нежных. Его ладони могли одновременно обхватить оба, не давая пошевелиться…
Да, уж точно — крепкие кости. Даже тогда, когда она так отчаянно вырывалась, вывиха не было.
Шао Линхан прищурился. От той сладкой похлёбки он отказался почти сразу — аппетит пропал. А теперь вдруг захотелось есть. Наверняка она ещё не спит. Пусть, зевая от усталости, приготовит пару блюд — это будет наказанием.
Так он и решил. Встав из ванны, он вдруг почувствовал, как холодный ветерок обдал мокрое тело, и невольно задрожал.
Этот озноб вдруг прояснил ему разум.
С каких это пор он полюбил жареную свиную печёнку? Ведь печёнка — это же свиная печень! Однажды он видел свежую свиную печень и, отвратившись от её мерзкого цвета, выбросил всю одежду бордового оттенка. Все, кто за ним прислуживал, это знали. Так откуда же она узнала, что он любит это блюдо, и даже специально выучила рецепт?
Шао Линхан задумался. Его лицо, обычно открытое и ясное, постепенно омрачилось. Сжав кулаки, он, наконец, осознал всю ситуацию и с яростью ударил по воде.
Брызги разлетелись во все стороны.
Та женщина явно приготовила эти два блюда только потому, что Фу Жуй упомянул «мелочь». Фу Жуй мимоходом бросил фразу — а он, дурак, поверил! Из-за своих надуманных «мрачности», «угрюмости» и «молчаливости» он решил, будто она сдалась, будто она скучает по нему.
Как же он мог быть таким наивным!
Наверняка она сейчас рада, что он к ней не ходит.
Значит, Цао Синхэ был прав: женщин нельзя баловать и потакать им — стоит дать волю, и они тут же начнут лезть на шею. В этом мире мало женщин, которые умеют держать себя в руках. Слишком упрямые — утомляют; слишком покорные — скучны; слишком услужливые — фальшивы; слишком нежные — липнут, как смола.
А та, у которой нет ни одной из этих черт, — подлинная подруга сердца, ясная луна на небесах.
Он полностью разделял это мнение. Просто он слишком часто давал ей волю, вот она и осмеливалась спорить с ним снова и снова.
По его мнению, истинная женщина должна быть сильной и гибкой, острой и проницательной, мудрой и независимой. Не полагаться ни на кого, не прислоняться к другим, чётко знать, чего хочет и что делать.
А она…
Сердце Шао Линхана дрогнуло.
Почему всё в ней будто создано специально под его вкусы?
Он смотрел на своё искажённое отражение в воде, стиснув зубы до хруста, но не мог унять тревогу, разливающуюся по всему телу.
Он вспомнил её тонкую талию, белоснежные запястья, мягкое тело, беспомощно вырывающееся из его объятий. Вспомнил, как она молча плакала, упрямо сжимая губы, но всё равно бросала на него злой взгляд. Вспомнил, как она стояла на коленях, умоляя не афишировать их связь, притворялась, будто согласна на выкуп, хотя на самом деле никогда ему не верила.
Вспомнил её решительное выражение лица, когда она скатилась по лестнице; благодарность в глазах, когда получила визитную карточку; как она снимала кисточку с нефритового подвеска, и алый шнурок обвивался вокруг её пальцев; как она бежала за каретой и цеплялась за окно пальцами, похожими на зелёные перышки лука.
Вспомнил её удивление, когда он стоял в дверях; обиду, услышав, что он останется ночевать; сообразительность, с которой она разгадывала тайны маркизского дома; упрямство за обеденным столом, когда она не уступала ни на йоту.
Он скучал по ней. Как мужчина — с першением в горле, сухостью во рту. Хотел её так сильно, что руки сами тянулись, но сердце оставалось пустым.
Шао Линхан вдруг понял: всё это время он требовал от неё соответствия идеалу подруги сердца. Она отлично справлялась, была поистине великолепна — каждое её движение притягивало его. Но только она не принадлежала ему, не хотела принадлежать и даже стремилась убежать. Именно из-за этого он так злился — из-за её безразличия, неповиновения и отсутствия тоски по нему.
Она — его женщина. Это истина. Он не может её отпустить. Это тоже истина.
...
На следующий день Шао Линхан повёл ту самую служанку, принёсшую сладкую похлёбку, в покои старшей госпожи — Сясянцзюй.
☆
На следующий день Шао Линхан повёл ту самую служанку, принёсшую сладкую похлёбку, в покои старшей госпожи — Сясянцзюй.
Там уже были третья и четвёртая госпожи — похоже, они обсуждали какие-то дела. Увидев его, они собрались уйти, но он остановил их. Пусть побольше людей станет свидетелями. Правда, посторонним всё же следовало удалиться, поэтому кроме У Шуан, личной служанки старшей госпожи, всех остальных выслали из комнаты.
Тогда он поклонился матери и вытолкнул вперёд девушку:
— Она слишком вертлява. Найдите ей жениха и выдайте замуж.
Девушку звали Сысюэ. Раньше она служила у третьей госпожи, но, будучи особенно хороша собой, привлекла внимание старшей госпожи, которая взяла её к себе и некоторое время обучала. Недавно её перевели к Шао Линхану. Теперь же её выставление напоказ стало прямым оскорблением и для старшей госпожи, и для третьей.
Но Шао Линхан добавил:
— Мне и так хватает прислуги. Впредь не посылайте ко мне никого.
Старшая госпожа так разозлилась, что дважды хлопнула по большим подушкам:
— Ты хоть понимаешь, сколько тебе лет? В твоём возрасте твой отец уже имел трёхлетнего сына!
В аристократических семьях особенно заботились о наследниках. Даже если титул передавался по наследству без ограничений, отсутствие законного сына грозило передачей титула либо побочной ветви, либо незаконнорождённому — и это зависело от воли императора. А если Его Величество вдруг разгневается, он может и вовсе отобрать титул.
Шао Линхан понимал, к чему клонит мать. Он немного покрутил перстень на большом пальце, потом решительно сказал:
— От наложниц сына-наследника не родить. Я пришёл просить вас найти мне невесту.
— Правда? — Старшая госпожа удивилась, но больше сомневалась. — Только не начинай снова прятаться, как только сваха постучится в дверь. Когда император хотел назначить тебе брак, ты осмелился отказаться. Когда я хотела устроить свадьбу, ты сбежал в Нанкин. Если сейчас снова обманешь меня, я с тобой не пошутию!
Голос старшей госпожи звучал укоризненно. Шао Линхану стало горько на душе, и он слегка усмехнулся:
— На этот раз действительно прошу вашей помощи.
— Мы же семья — не стоит благодарности. Главное, чтобы ты поскорее устроился, женился и завёл детей. Лучшего и желать нельзя, — с облегчением вздохнула старшая госпожа. Ранее она сильно перепугалась слухами, будто Шао Линхан, долго служив в армии, изменил свои вкусы и теперь предпочитает мужчин женщинам. Но сегодня, увидев, как он привёл Сысюэ, она поняла, что это была ложная тревога. Он всё ещё хочет женщин.
Шао Линхан заметил облегчение на лице матери и почувствовал лёгкое напряжение в груди. Его голос слегка дрогнул:
— Что до брака, неважно, из какой знатной семьи будет невеста. Кого вы одобрите, ту и возьму. Но у меня есть одна женщина, которую я хотел бы сначала взять в дом.
— Женщина? — Старшая госпожа удивилась. Она думала, что сын вообще не интересуется женщинами, а тут вдруг и жениться согласился, и любимая появилась.
Откуда она взялась?
Старшая госпожа уже собиралась спросить, но вдруг четвёртая госпожа, сидевшая в кресле, спокойно произнесла:
— Неужели любимая вашего сиятельства — та самая гетера из Циньхуая, за которую вы заплатили десять тысяч лянов?
Все в комнате замерли.
Шао Линхан бросил на четвёртую госпожу взгляд, острый, как клинок. Если бы можно было, он уже душил бы её. Но та невозмутимо, даже с лёгкой усмешкой, смотрела на него.
— Вижу, я угадала, — сказала четвёртая госпожа, явно наслаждаясь своей победой. — Мой брат по матери ездил на юг по торговым делам и как раз проезжал через Циньхуай. Там он и услышал о выкупе гетеры за баснословную сумму. Ваше сиятельство хорошо всё скрывало, но забыли про старшего сына Нанкинского префекта. В Циньхуае вас никто не знал, зато все знали господина Цао. Он клялся своей семье, что это не он, но кто же тогда? Ведь рядом с ним был только тот, кто мог запросто выложить десять тысяч лянов — а это, похоже, никто иной, как вы.
Кулаки Шао Линхана хрустнули от ярости, хотя он и пытался сдержаться. Виски пульсировали, выдавая его гнев.
Он понял смысл её слов — и именно поэтому злился ещё больше.
У неё не было никаких доказательств, всё было лишь догадками, но в ту секунду она его перехитрила. Его выражение лица, его реакция, его молчание — всё это лишило его возможности вовремя возразить. Теперь он попался в ловушку, и даже если станет оправдываться, старшая госпожа всё равно поймёт правду.
Шао Линхану стало ещё тяжелее. Он вспомнил, как Су Кэ всегда защищала четвёртый дом. Возможно, она делала это не по своей воле, а потому что четвёртый дом держал её за горло, зная её прошлое в Циньхуае.
Хорошо же! Четвёртый дом осмелился так с ним поступить!
— Мать, на самом деле она не…
Шао Линхан хотел оправдать Су Кэ, не желая, чтобы она несла чужую вину, но, произнеся несколько слов, резко оборвал себя. Вдруг он осознал: а точно ли четвёртый дом знает, кто она такая? Су Кэ — не из тех, кто сидит сложа руки. Если бы её действительно шантажировали, она бы не сидела без дела. Да и вообще — она ведь не гетера.
— Не мямли! — разозлилась старшая госпожа за время этой паузы. — Просто скажи, правду ли сказала твоя четвёртая свояченица!
Она не верила, что её сын способен на подобное, но люди не безгрешны — вдруг он в чём-то ошибся? Сейчас она надеялась лишь на то, что он отрицает. Пусть даже это будет ложь — она всё равно сумеет всё замять и заодно припомнит четвёртому дому их праздное любопытство.
Но Шао Линхан разочаровал её.
Он мрачно, но спокойно произнёс:
— Четвёртая свояченица сказала правду. В Циньхуае я действительно выкупил гетеру за десять тысяч лянов.
— Где она сейчас?
— Пока осталась в Циньхуае. Цао Синхэ присматривает за ней.
В комнате воцарилась тишина. Третья госпожа молчала, наблюдая со стороны. Четвёртая госпожа, подлив масла в огонь, ожидала зрелища. Но так как никто не возражал, в душе Шао Линхана наконец улеглась тревога.
http://bllate.org/book/4393/449819
Готово:
