Маркиз Шэн выглядел так, будто в него ударила молния, да и его сынку пришлось несладко.
Нынешний император за два года на троне никого не жаловал своей милостью, и чиновники при дворе втайне сомневались, а всё ли у него в порядке по мужской части! Теперь же Сун Тинъюэ снискал высочайшую милость, и было очевидно невооруженным глазом, что какое-то время его ждет полоса невероятного почета. А если он понесет драгоценное дитя? А если затаит обиду на поместье маркиза? А если…
Нет-нет, он не станет затаивать обиду на поместье маркиза. Если затаит — значит, в его сердце все еще жив Хунлан.
В глазах Его Величества соринка не задержится.
— Э-э, я… я вовсе не хотел, чтобы император облагодетельствовал его… — вид у Шэн Хунлана был совершенно потерянный.
Евнух и смотреть не хотел на такое поведение человека, который сначала всё испортил, а теперь раскаивается. Он отпустил едкую шпильку:
— Ишь ты, какой великий у нас наследник! Оказывается, способен даже повелевать сердцем нашего Вашего Величества.
Повелевать-то он, конечно, не мог, но вот совершенные им действия пришлись императору по вкусу.
К тому же, раз человек уже вошел во дворец, неужто кто-то думает выпроводить его обратно? Даже будь император добрым правителем, он не стал бы выгонять из дворца собственных наложников, не говоря уже о таком… таком грозном и властном императоре, как нынешний.
Этого вслух при императоре лучше не произносить, не то живо лишишься головы.
Удивительно дело! Раньше он и помыслить о таком не смел, а стоило минуть этой ночи — и осмелился.
Сказав всё, что полагалось, евнух не стал разгонять народ и напрямик направился обратно во дворец.
Госпожа Шэн едва не сгорала от гнева и досады, с чувством жгучего разочарования глядя на Шэн Хунлана.
— Знаешь ли ты, с каким трудом далось нам это сватовство!
После того как в Подданной воцарился мир, за поместьем маркиза числились лишь пустые титулы да почести, но никакой реальной власти. Не желая проедать запасы до последней крошки, они изо всех сил учили детей наукам, чтобы те сдавали экзамены и пробивались на службу по гражданской части. У её сына не было особого таланта к учебе, так что оставалось лишь повсюду выискивать ученых юношей из чистых семейств — гэ эр или дочерей, надеясь, что после покупки должности те смогут оказать им поддержку.
Сколько сил было потрачено на эти хлопоты, и наконец они приглянулись министру Сун! То был последний ученик наставника трех императоров, и завязать такое родство значило бы в дальнейшем идти по служебной лестнице гораздо глаже. Ради этого сватовства она выложила несметное количество свадебных даров и даже пообежала не вводить в покои молодого господина других людей!
Теперь же всё пошло прахом.
Шэн Хунлан опустил голову, словно вовсе ничего не слышав.
В этот момент он казался полностью выжатым, лишенным сил, растеряв всю свою самоуверенную спесь первой половины ночи.
То же самое касалось и Сун Тинъюэ.
Его муж изволил выйти лишь однажды, а вот сам он — далеко не единожды. Он крепко спал на теплой и просторной драконьей постели, ни о чем не ведая во внешнем мире.
Выслушав доклад евнуха, Гунъи Чжэн небрежно зачерпнул пригоршню жемчуга в награду и велел всем удалиться.
Он снова заглянул к постели, чтобы взглянуть на спящего Сун Тинъюэ, и велел Син Цзю растирать тушь, собираясь составить императорский указ о назначении императрицы.
Что там творится снаружи, его совершенно не волновало.
В конце концов, он все еще предавался утехам с новоприобретенной красавицей, откуда ему думать о внешних делах? Даже когда утехи закончатся, в его объятиях останется нежное благоуханное тело, так что ему естественно было никого не слушать.
Син Цзю давным-давно привык к стилю поведения этого Вашего Величества — иначе он бы и дожил до сегодняшнего дня, — и заблаговременно отрядил людей в Палату Одежд приготовить одежды ранга благородного супруга и выше.
Он украдкой взглянул на императорский указ и внутренне содрогнулся.
Ваше Величество, места на свитке в обрез, хватит уже превозносить достоинства!
В конце концов, прижав к груди три указа, он приготовился с рассветом отправиться в резиденцию Сун объявлять волю императора.
…Господин Сун ведь не забьет его до смерти, правда?
Поразмыслив, он позвал того сообразительного евнуха из минувшей ночи:
— Как рассветет, пойдешь со мной оглашать указ, смотри не забудь во всех подробностях рассказать о том, что случилось только что.
В конце концов, вины Вашего Величества в случившемся нет, приукрашивать ничего не нужно, достаточно просто изложить всё как есть.
Еще до рассвета все столичные ведомства, от мала до велика, засуетились.
К счастью, на второй день не было утреннего доклада, иначе хлопот прибавилось бы!
Впрочем, Ваше Величество и так не особо жаловал утренние выходы, так что они давно привыкли лениться…
С тех пор как Ваше Величество взошел на престол, во дворце еще никогда не было так шумно.
Служанки и евнухи сновали туда-сюда, каждый бережно нес какое-нибудь сокровище, а старшие евнухи отдавали распоряжения на каждом шагу, приводя в порядок пустующий уже несколько десятилетий Дворец Чжаоян, который собирались сделать покоями императрицы.
После воцарения Прошлого императора была назначена лишь одна императрица, и после ее смерти он не стал возвышать новую, так что Дворец Чжаоян пустовал по сей день, представляя собой лишь заброшенный и необъятный остов. Теперь же, с приходом нового фаворита, он словно бы оправдал свое имя, засияв ярким светом.
Син Цзю заглянул туда на минутку, доставил несколько сундуков с сокровищами по новому приказу императора и покинул дворец со своим новоиспеченным учеником.
Хотя Ваше Величество и не желал отпускать императрицу жить отдельно, внешнее убранство должно было быть на высоте!
Син Цзю полагал, что император думал именно так: привезенные по его приказу вещи в основном служили для парадного убранства, а всё, что могло пригодиться ему самому, отправилось прямиком в личные покои.
Помыслы Вашего Величества угадать трудно, но мысли любого мужчины понятны без слов, особенно мужчины, стоящего на самой вершине.
Наверное, они будут прилипать друг к другу дни и ночи напролет!
Во Дворце Чжаоян стояла оживленная суета, в то время как во Дворце Чэнмин, где обитал император, царила абсолютная тишина.
Тишина, доходящая до трепета.
Стоило Сун Тинъюэ приоткрыть глаза, как он сразу почувствовал неладное.
Размеры кровати не соответствовали норме. Таких габаритов и стандартов в поместье маркиза быть не могло, и если бы это открылось, его бы тут же обвинили в тягчайшем преступлении против императорского величества. Опираясь на ноющие, ослабевшие руки, он приподнялся и, разглядев цвет пологов, побледнел как полотно.
Либо поместье маркиза затеяло измену, либо… Вспомнив вчерашнюю странность и отрезок времени, будто стертый из памяти, он затаил в душе жуткую догадку.
А появившееся перед ним лицо лишь подтвердило его подозрения.
Едва различив черты лица, Сун Тинъюэ с трудом сполз с кровати и опустился на колени. Но его стопы еще не успели коснуться ковра, как мужская сильная рука перехватила его и водворила обратно под одеяло.
— Прошу Ваше Величество покарать меня.
Он стоял на постели в одной нижней сорочке — поза выглядела странно и неуместно, совсем не походила на повинную и смахивала на какую-то интимную игру.
Однако лицо Сун Тинъюэ оставалось суровым и отрешенным, словно изваяние божества в даосском храме, невольно внушая благоговейный трепет.
Гунъи Чжэн отродясь не верил ни в каких богов и Будду. Он усадил Сун Тинъюэ к себе на колени, оскверняя святыню.
— Какая же вина за императрицей?
Императрицей? Руки и ноги Сун Тинъюэ замерли от неожиданности, а лицо исказилось от ужаса.
Как он может быть императрицей! У него уже есть невеста — они обменялись с кланом Шэн брачными договорами и памятными вещицами, а вчера сыграли свадьбу. Он уже принадлежит роду Шэн, Шэн Хунлан еще жив, и они не разведены, как он смеет становиться императрицей!
Нет, теперь ему уже не быць человеком рода Шэн.
…Сун Тинъюэ впервые в жизни столкнулся с подобным. Свадебные дела — событие, где почти каждый шаг расписан до мелочей, здесь почти не случается непредвиденного, почему же… почему же всё это обрушилось именно на него?
На мгновение он растерянно замер, а затем твердо произнес:
— Ваше Величество, этот простолюдин не годится в императрицы.
Гунъи Чжэн поиграл его пальцами и мягко протянул:
— М-м.
Сидя у него на коленях и изрекая столь серьезные речи, он выглядел просто прелестно.
Куда красивее, чем когда дрожал от страха.
Сун Тинъюэ решил, что император прислушался к его доводам, и, забыв о том, что всё еще сидит на коленях у правителя, заговорил с увлечением.
Так убедительно, будто на ходу сочинил целый трактат о государственных делах.
Гунъи Чжэн щедро одаривал его одобрением, улыбаясь, кивая и то и дело вставляя реплики, пока у Сун Тинъюэ во рту не пересохло.
Наконец он подвел безапелляционный итог:
— Ваше Величество, в нынешнем положении есть лишь один выход: во всем разобраться, а затем наказать меня и отправить в монастырь замаливать грехи!
Гунъи Чжэн захлопал в ладоши и, глядя в его засирявшихся пуще прежнего глазах, произнес:
— Императрица рассуждает здраво, только вот я не хочу отправлять тебя в монастырь, я хочу, чтобы ты остался во дворец и был императрицей.
Мужчина обхватил его за талию и потянул ниже, постепенно являя свое истинное лицо:
— Против воли государя не пойдешь, неужто императрица вздумает ослушаться приказа?
От ласкающих движений тело Сун Тинъюэмягчело, но он всё же нашел в себе силы соскользнуть вниз и опуститься на колени. Роскошные черные пряди рассыпались по ногам Гунъи Чжэна, сплетаясь в густую, запутанную паутину.
— Ваше Величество, это противоречит законам морали!
У него есть брачный договор, и любой правитель, если только он не выжил из ума от глупости, не станет силой затаскивать его во дворец, тем более что его нынешнее положение куда щекотливее простого обручения! Положение императрицы высоко и ценно, он никак не мог соответствовать ему в нынешнем своем статусе.
Внезапно ему стало трудно дышать, тиски со всех сторон сдавили грудь так, что воздуха не хватало, а раскинувшиеся пряди волос словно заперли его в тесной темнице, и оставалось лишь воочию наблюдать, как его превращают в кровавое месиво.
В этот момент кто-то ухватил его за подбородок и заставил запрокинуть голову, давая перевести дыхание.
— Законы морали? Ну так пусть императрица скажет: разве я, убивший отца и взошедший на престол, не должен следовать законам морали и самому попросить об отставке?
Вмиг лицо Сун Тинъюэ сделалось почти прозрачным, кровь забурлила, грозя прорвать хрупкие оковы и окрасить жаром и багрянцем всё тело.
В его красоте сквозило нечто беззащитное и манящее, и даже скатившаяся слеза была лишь изощренным средством соблазна.
Гунъи Чжэн подался вперед и слизал этот хрупкий символ слабости.
Именно так: разве не ради этого мгновения он пробивался к вершине ценой собственной жизни?
Пусть даже Сун Тинъюэ не желает этого, пусть у него есть невеста и он уже женат — пока он сам этого хочет, он крепко удержит этого человека в своих руках.
С этих пор, будь то горе, радость или гнев, всё в нем должно принадлежать только ему.
Он от природы обязан быть его.
Если кого и винить, так это излишнюю доброту Сун Тинъюэ: раз уж он привлек внимание такого злого духа, оставалось только подчиниться его навязчивым теневым сетям.
Слова автора:
Вхожу в рабочий ритм...
Не то чтобы тут много стекла, скорее история о том, как Ваше Величество добивается своей жены)
Глава 4
Если не считать смутных воспоминаний прошлой ночи, Сун Тинъюэ впервые так близко сходился с кем-либо.
И к тому же средь бела дня.
Он инстинктивно попытался высвободиться, но Гунъи Чжэн держал крепко, и влажный кончик языка оставил на его щеке мокрый след, лишь подстегивая новые потоки слез.
Почему… почему он плачет?
Сун Тинъюэ растерялся.
— Императрица еще не ответила на мой вопрос, — напомнил император.
Пользуясь тем, что Сун Тинъюэ замер от замешательства, он снова прижал его к груди и украдкой поцеловал.
Сун Тинъюэ забормотал:
— Это… по законам морали Ваше Величество должен, должен…
Должен сам попросить об отставке, а лучше покончить с собой.
Но никто не смел произнести это вслух.
И Сун Тинъюэ не смел. Он не был способен подобно легендарным придворным цензорам идти напролом ради громкого имени.
Он гордился своим соблюдением приличий, но в то же время оставался самым обыкновенным трусом, цепляющимся за жизнь.
Гнев императора уносит миллионы жизней, заливая кровью земли на тысячу ли вокруг.
Он-то обретет чистое имя, но почему из-за него должны страдать ни в чем не повинные близкие и родные!
http://bllate.org/book/40497/5141638
Готово: