— Хорошо!
Ответ Чу И прозвучал чётко и решительно. Он взял кисть и, подражая почерку Чу Сюня, принялся переписывать «письмо», сочинённое Гэн Цзючэнем. Штрих за штрихом, скрупулёзно и аккуратно выводил он иероглифы, и в результате получилось точь-в-точь — пожалуй, даже сам Чу Сюнь, взгляни он на этот почерк, на мгновение засомневался бы, его ли это собственная рука.
Гэн Цзючэнь наконец облегчённо выдохнул: он подобрал к нему подход.
Общаясь с ребёнком, который ещё не вырос, действительно бесполезно взывать к чувствам — тут целиком и полностью приходится полагаться на собственный интерес!
Хрустящие леденцы на палочке — лакомство, к которому прежний Чу И никогда бы не притронулся.
Прежний Гэн Цзючэнь их тоже не ел, но умел делать.
Сахарные петушки из Переулка Мавэй славились на весь уездный город своей невероятной вкуснятиной, а старик Цюй, помимо леденцов, славился ещё и мастерством сахарной живописи.
В других лавках на палочки нанизывали лишь ягоды боярышника, у старика же шло в ход любые сезонные фрукты — круглый год без перерыва.
Апрельские мушмулы, майские абрикосы, июньские сливы, июльские персики, августовские мандарины, сентябрьские финики и янтарно-красный октябрьский боярышник.
Все эти разноцветные фрукты тщательно мыли, обмакивали в густой, оранжево-золотой и прозрачный сахарный сироп, покрывая блестящей карамельной глазурью, и втыкали в соломенные пучки. Красные и жёлтые, они искрились на солнце, выглядя куда аппетитнее, чем в первозданном виде. Проходившие мимо детишки невольно сглатывали слюнки и тянули родителей за полы одежды.
Хочу, дай, а не дашь — устрою истерику!
Чу И не капризничал. Он лишь с мольбой в глазах смотрел на всё это.
Точнее, смотрел он на сахарные картины.
На лотке старика Цюя стояла небольшая печь из красной глины, где на древесном угле томился котелок с сахарным сиропом, а на стоявшей рядом жаровне лежала тонкая каменная плита, смазанная слоем масла. Стоило кому-то выбрать приглянувшийся узор, как старик зачерпывал ложкой сироп и с молниеносной быстротой выливал его на плиту, вырисовывая птиц, зверей и человеческие фигурки. Затем он вдавливал в массу бамбуковую палочку и, поддев лопаткой, снимал готовую картинку.
Больше всего в этом ремесле ценилось мастерство художника: у умельца линии летели, как дракон в небесах или феникс в танце, а у неумелого мастера вместо тигра выходила кошка.
Гэн Цзючэнь бегло окинул взглядом витрину: здесь были привычные двенадцать знаков зодиака, но отсутствовали самые искусные драконы и фениксы — очевидно, на то существовали запреты. Из остального имелись трое божеств Фу-Лу-Шоу и Бог Богатства — все традиционные народные мотивы.
Чу И же неотрывно смотрел на кролика из зодиакального ряда.
Мысленно прикинув, Гэн Цзючэнь сообразил, что Чу И как раз родился в год Кролика и был на пять лет младше него самого.
Прежде Чу И ни за что не стал бы лишний раз смотреть на этого сахарного крольчонка и даже никогда никому не упоминал свой знак рождения, особенно питая отвращение к любым сравнениям с кроликами.
Но теперь, когда его прошлое было стерто, а разум застрял на уровне шести-семилетнего ребёнка, он при виде столь милой и забавной вещицы уже никак не мог совладать со своей детской природой — его взгляд намертво прилип к узору и не желал отрываться.
— Держи-ка, зайчик!
— Сию минуту, с вас три медные монетки!
Гэн Цзючэнь пошарил в кошельке и слегка смутился: хотя за этот день он успел дважды побывать в роли разбойника, горные бандиты оказались слишком бедными, а ссыльные стражники — слишком жалкими, так что у него даже рука не поднялась обобрать их до нитки ради денег.
Что до Цинфэнло и семьи Чу, то там богатств хватало, но тогда он думал лишь о том, как бы всё сделать побыстрее, и совершенно забыл о деньгах.
Вывернув кошелёк наизнанку, он нашёл там всего две монетки.
И впрямь: одна-единственная монетка способна свести в могилу храбреца!
— Уважаемый, давай договоримся: уступи одну монету, а? — Гэн Цзючэнь разжал ладони с двумя монетками и с виноватой улыбкой заглянул старику в глаза.
— Ладно уж! Держи черпак, рисуй сам.
Старик Цюй окинул взглядом обоих: оба парня видные, но младший — с нежной кожей и тонким лицом — явно происходил из знатного рода, а старший носил рваные грубые одежды. Кто их знает, как они сошлись? Если бы не очаровательная мордашка юного господина, заставившая старика смягчиться, он бы и на медяк не скинул цену.
— Сам рисую?..
Гэн Цзючэнь слегка растерялся. Он мог одним ударом меча расколоть гору, мог ладонью разломить каменную стелу, но рисовать... Разве это не издевательство?
— Я нарисую!
Однако Чу И радостно перехватил у старика сахарный черпак, зачерпнул сироп и вылил его на каменную плиту.
— У-у-у...
Огромная круглая лепёшка из сахара расплылась в стороны, и он придавил её, превратив в овал, после чего накапал рядом ещё один круг поменьше... Стоявшие вокруг детишки не удержались от насмешливых вздохов и хихиканья.
— Что это он такое малевать вздумал? Какие-то лепёшки...
— Точно, сплошные комки, на какашки похоже...
— Столько сахара перевёл! Наверное, рисовать не умеет, просто выпрашивает леденец поесть.
Гэн Цзючэнь скрипнул зубами, сжав сердце от жалости к своему подопечному, и начал мысленно соображать, в каком из городских кварталов лучше всего заняться грабежом... Даже если грабить богатых ради бедных, для начала неплохо бы добыть средств на собственное пропитание!
— О? А ведь любопытно!
Старик Цюй, однако, не стал поддаваться общему веселью и вместо этого с интересом вгляделся в руки Чу И.
Закончив выливать сироп, Чу И взял бамбуковую палочку и начал тыкать и покалывать созданные им сахарные кляксы, а затем разровнял их сахарной лопаткой...
Маленький кружок вытянулся в остроконечные кроличьи уши, на большой лепёшке проступили раздвоенная губа и глазки-бусинки... Наложенные друг на друга лепёшки вдруг превратились в маленького кролика!
Оказалось, он рисовал вовсе не одинокого зайца, а большого кролика, несущего на спине малыша.
В носу у Гэн Цзючэня неожиданно защипало. Хоть по году рождения он и был собакой, в этот момент он с радостью согласился бы стать кроликом — без лишних слов.
— Брат Цзю, тебе!
Закончив работу, Чу И прижал к заготовке бамбуковую палочку и сахарной лопаткой отделил пару кроликов от каменной плиты. Когда палочка отрывалась, за ней потянулась тонкая нить карамели; он мимоходом скатал её в шарик, отчего сахарный крольчонок показался ещё более пушистым, и, не колеблясь, протянул угощение Гэн Цзючэню под завистливыми взглядами толпившейся рядом ребятни.
Гэн Цзючэню стало невыносимо горько на душе: когда-то великий мастер, чьих картин добивались наперебой, теперь вынужден ради одной жалкой монетки мастерить сахарных зайцев... Если он бросит его снова, останется ли он вообще человеком?
— Брат не любит сладкое, Шии пусть сам съест.
— Едим вместе!
Чу И тут же ткнул сахарного кролика прямо ему в губы, и Гэн Цзючэню ничего не оставалось, как откусить маленькое ушко. Во рту тут же разлилась сладость, проникая с кончика языка прямо в сердце.
— Брат Цзю поел, а остальное твоё!
— Я тоже хочу сахарного кролика! — не выдержала стоявшая рядом девочка, с вожделением наблюдая за ними.
— И я хочу!
— И я!
http://bllate.org/book/40465/5137328
Готово:
