Только после этого у Чэн Цзюэ появилось время хорошенько разглядеть этого незнакомого «родственника».
Слепец уродился писаным красавцем.
Красота его была вовсе не традиционной для восточных людей — у него высокий нос, глубокие глазницы, светлые радужки и даже черные волосы вились едва заметными колечками, словно их опалило палящим солнцем.
Черты лица были прекрасны, но прекраснее всего были глаза.
Стоило ему хоть чуть-чуть улыбнуться, слегка прикрыть и вновь приоткрыть веки, как те вздрагивали, словно костяной веер, раскрываясь и снова складываясь, стряхивая с него болезненную хмарь. Прикрыв рот рукой и дважды кашлянув, он с улыбкой спросил:
— Мм? Рассматриваешь меня?
Чэн Цзюэ отвел взгляд:
— Нет.
— Так я хорош собой?
— Нет.
Слепец сделал вид, что задумался, и подушечкой пальца легко потер шрам на правой щеке:
— О… Вот как.
Поднявшись, слепец с барского плеча прекратил этот разговор. Он принес кусок ткани, расстелил на постели, разгладил и лишь после этого водрузил на нее тарелку:
— Ладно, хватит болтать, ешь давай… Сколько проспал и крошки во рту не держал, как же организм выдержит…
Чэн Цзюэ опустил взгляд, крепко сжав правую руку.
Лишь когда рука слепца накрыла его ладонь, согревая тыльную сторону кисти, Чэн Цзюэ поднял глаза и посмотрел на тарелку.
Стоило ему взглянуть на нее, как он поперхнулся слюной.
В тарелке извивались и теснились в неглубинке воды желтовато-зеленые непонятные предметы, словно выжидая удобного момента. Присмотревшись, он заметил на их кожице пупырышки, а сама она была грубой и сморщенной.
С палочками наперевес Чэн Цзюэ так и замер на кровати.
Слепец:
— Мм? Что такое?
Чэн Цзюэ:
— Ничего.
Слепец:
— А, ну и славно…
Чэн Цзюэ:
— Ты же говорил, что общественный туалет довольно далеко?
Слепец:
— …
Слепец:
— Ха-ха-ха, ты, дитя мое, совсем в лихорадке рассудок потерял, к чему за едой про туалет вспоминать? Давай, ешь скорее, нечасто ведь видимся, а все церемонишься…
— …Что это за блюдо?
— Это блюдо, — задумавшись на мгновение, произнес слепец, — называется «Сто вкусов жизни». Чтобы познать кислое, сладкое, горькое и острое, испробовать все грани человеческого бытия… Ну же, открой рот.
Чэн Цзюэ закрыл глаза.
Слепец снова заговорил:
— Раньше ты его больше всего любил, каждый раз при встрече докучал мне и просил приготовить, что же сегодня…
Чэн Цзюэ открыл глаза и откусил кусочек.
С первым же укусом на зубах хрустнул сахар.
Маринованные кислые огурцы в сочетании с горькой тыквой, обрамлявшей их по кругу, задавали тон этому блюду. Как следует все перемешав, его сдобрили сахаром, приготовили, а после снятия с огня залили сивухой.
Кислое, сладкое, горькое, острое — все в одном флаконе.
Будь в этом человеке хоть капля здравого смысла, он бы ни за что не стал так готовить.
Чэн Цзюэ пожевал, и выделившийся из кислых огурцов крепкий алкоголь хлынул прямо в горло. Стоило проглотить, и это ощутилось так, будто проглотил кинжал.
Слепец:
— Вкусно?
Чэн Цзюэ:
— Вкусно.
Слепец:
— Я же говорил, что тебе по-прежнему нравится, совсем как в детстве, м-м… Ну, доедай всё, я отбирать не буду.
Чэн Цзюэ:
— …
Чэн Цзюэ:
— Ты тоже поешь.
Услышав это, слепец кивнул, подцепил огурец и целиком засунул его в рот. Засунув — пожевал, пожевав — проглотил и произнес:
— И впрямь очень вкусно, только сахара малость пожалели, вкус не слишком насыщенный.
Наверное, опасаясь, что младший племянник страшно захочет пить от приторности, слепец извлек на свет пластиковую бутылку и бросил ее Чэн Цзюэ. У Чэн Цзюэ от крепкой сивухи лицо раскраснелось, он скрутил крышку и сделал несколько жадных глоток воды.
Вода эта оказалась невыносимо жгучей.
Сделав пару глоток, он сообразил: какая же это вода, это чистейший самогон, самая дешевая и скверная сивуха по тридцать юаней за десять цзиней. Бывало, отец давал ему пару мелких купюр, и он приносил домой целую бутыль.
Слепец перехватил пластиковую бутылку и, ничуть не брезгуя тем, что из нее уже пил Чэн Цзюэ, прямо из горлышка приложился пару раз, опустошив остатки до дна. Лицо его не покраснело, сердцебиение не участилось, он даже был готов продолжать шутить с Чэн Цзюэ.
— Что-то пить захотелось, схожу-ка еще налью, — слепец потряс перед Чэн Цзюэ пустой бутылкой.
Здоровье у него, судя по всему, было совсем ни к черту: стоило сделать два шага, как он принимался кашлять и тяжело отдуваться. Даже когда он дошел до двери, кашель все еще отчетливо доносился до ушей Чэн Цзюэ.
Шумы в дыхании были тяжелыми, легкие, должно быть, совсем износились.
С таким-то здоровьем — и пить самогон целыми днями.
После пары трапез с огурцами, закусанными сивухой, кулинарные навыки слепца заметно возросли: он изобрел новый рецепт — салат из лимона, залитого водкой и рисовым вином, твердо вознамерившись идти до конца в познании всех вкусов жизни… В конце концов, опасаясь, что Чэн Цзюэ стошнит от съеденного, он сварил котелок кажи.
Сам он зачерпнул из котелка жидкой похлебки и сел пить у изголовья кровати, а Чэн Цзюэ достался один рис, да еще и с яйцом.
Слепец отхлебнул жижи, но, не услышав ни звука, поинтересовался:
— Мм? Чего не ешь? Думаешь, мяса нет?
Чэн Цзюэ:
— Нет.
— Ну это дело поправимое, на днях загляну на рынок, куплю кусочек мяса на вес и накручу фарша… Нельзя же больному изо дня в день перебиваться со мной суррогатами.
Чэн Цзюэ вздохнул:
— Да я не об этом.
И добавил:
— Давай поменяемся, я буду есть из той миски.
Слепец обхватил свою миску обеими руками и чуть отпрянул:
— О? Да ты командовать вздумал? Это вообще-то мой дом, что хочу, то и ем!
— …
— Шучу я, шучу, — слепец снова отхлебнул из миски. — Жиденькое мне нужно, чтобы запить лекарство, а густое я проглотить не смогу…
— Таблетки?— Угу, — слепой разжал ладонь, показывая ему горсть таблеток. — Капсулы получше, их разжевал и проглотил. Остальное так не проглотишь, приходится разламывать на куски и принимать по частям, но они вечно в горле застревают.
Каждый день нужно было принимать целую кучу лекарств. После каждой пилюли приходилось выпивать полстакана воды, и к тому времени, как все таблетки оказывались проглоченными, желудок был уже полон воды.
После некоторого времени на пустом и пресном пайке Чэн Цзюэ постепенно превратился из совершенно лежачего больного в наполовину немощного, который мог самостоятельно и очень медленно доковылять до уличного общественного туалета, а затем столь же неторопливо вернуться обратно.
Обычно слепого дома не было.
В массажном салоне работы полно, времени в обрез: он уходил из дома спозаранку, а возвращался чуть ли не в темноте. Глубокой ночью стук его трости заставлял Чэн Цзюэ бодрствовать еще сильнее.
Белая трость медленно приближалась.
Она была телескопической: одна секция красная, другая белая. Добравшись до угла, слепой даже не складывал её, а просто прислонял к стене и спрашивал в темноту комнаты:
— Спишь?
Чэн Цзюэ смотрел на него.
Лицо того стало еще бледнее.
Хотя на улице уже холодало, слепой по-прежнему весь обливался потом, тяжело и непрерывно дышал, прижимал руку к больной груди и время от времени сдержанно покашливал — его здоровье было никуда не годным.
Чэн Цзюэ закрыл глаза.
Матрас просел, слегка содрогнувшись — слепой залез под одеяло.
Когда слепой был дома, он готовил ему еду. Когда же его не было, Чэн Цзюэ, превозмогая хворь, тащился в соседнюю лавку за двумя паровыми булочками, а иногда старики из соседних домов приходили и делились с ними стряпней на пару дней.
Они приносили готовые овощи и мясо, ставя тарелки в комнате слепого.
Они протирали стол, какой-то невысокий старикашка под руку заводил Чэн Цзюэ в гостиную, и все они теснились вокруг крошечного деревянного столика, улыбаясь и то и дело подкладывая в чашку Чэн Цзюэ кусочки ребрышек или немного лука-батуна.
Ван Лифан с улыбкой произносила:
— Сяо Линь, кушай побольше, кушай побольше... Ешь лук!
У Сыцзюнь поддевал палочками кусок тушеной свинины:
— Какой еще лук, ты его перерастила, что ли... Послушай меня, книгам учишься — значит, мясо надо есть, для мозгов полезно!
Ван Лифан отзывалась:
— Ой, ну надо же, какой ты у нас умный.
У Сыцзюнь искренне принимал это за похвалу, хмыкал пару раз и принимался за еду.
Чашки приносил каждый свои, тарелки тоже набирались со всех дворов, а еду стряпали соседи... Если оглядеться вокруг, пожалуй, из имущества самого слепого здесь оставался только этот облезлый стол да несколько поломанных стульев.
Палец Чэн Цзюэ надавил на продавленный шов деревянного стола.
Хозяина дома нет, а дверь открывают без спросу и заходят — соседи здесь и впрямь не церемонятся, живут одной большой семьей.
Сидевший рядом Ян Юаньвэй добродушно посмеивался, глядя, как препираются старые друзья.
Волосы у него были совершенно седыми, не сыскалось бы и черного волоска, да и возрастом он превосходил остальных. Взяв большую миску, он говорил:
— Ну всё, хорош вам спорить... Давайте-ка, я Сяо Ю пару кусочков свинины оставлю...
— Тц, забыл, что ли? — Ван Лифан хлопала его по руке. — Оставишь ты Сяо Ю? Он поел — и снова всё назад вывернет.
У Сыцзюнь, невнятно бормоча с набитым ртом, проглатывал большой кусок и тяжело вздыхал:
— Эх, да разве он в еде разбирается? Что дадут, то и ест. А как сам стряпал, так радостно прибежал ко мне с тарелкой, я ее отдал собаке из дома Сыфэн, так та околела!
— Ишь ты какой, а если человеку не нравится, что поделаешь?
У Сыцзюнь хмурил брови:
— Дело же не в том, нравится или нет, ты послушай меня... Этот слепой парень тоньше макаки, ниже каменного столба, с чего бы? Да просто привередливый ужасно...
Этот Сяо Ю, разумеется, и был слепым.
Переругиваясь, они в конце концов затихали, когда Ян Юаньвэй, покачав головой с улыбкой, все же накладывал еду для Ю Цишэна.
Пиала лука-батуна, пиала тушеной свинины, пиала грибов.
Эти три пиалы сиротливо стояли на кухне, выстроившись в ровный ряд и словно глядя на Чэн Цзюэ с другого конца комнаты.
Тот подал голос, с бесстрастным лицом зачерпнул палочками еду и, тщательно подбирая слова, перевел разговор на слепого, после чего общая картина стала ему ясна.
Слепого звали Ю Цишэн, ему едва перевалило за двадцать.
Он окончил школу для слепых и у мастера обучился ремеслу. Если свернуть направо от выхода из переулка Сиси, пройти через две улицы и прошагать еще минут десять, как раз окажешься у того массажного салона.
Хозяин массажного салона, мужчина средних лет за сорок, тощий, как бамбуковый шест, не отличался ни приятной внешностью, ни безупречной репутацией.
Говорили, что на стороне он завел любовницу из массажисток для ног, причем та содержала на его деньги мужа и ребенка, а ребенок из той семьи сошелся с женой самого хозяина массажки... Мало того, сам владелец водился исключительно с сомнительными личностями: пил, гулял, играл в азартные годы, баловался дурными привычками, татуировками и дымом — словом, ни от чего не отказывался.
— Эй-эй-эй, что за бред ты несешь, — прерывал Ван Лифан У Сыцзюнь. — Мы тут про слепого паренька говорим, совсем не туда понесло.
Ван Лифан возражала:
— Разве не про него родимого? Да в этом салоне всякой шпаны полно: вон, сеанс закончат, дверь распахнут и прямо под деревом нужду справляют.
Люди здесь жили бедные.
А когда бедняки старели, и дети разъезжались по чужим краям, оставалось только самим развлекать себя хоть какими-то сплетнями. Ван Лифан в этом деле проявляла наибольшее рвение: кто купил большую квартиру на честно заработанные или в кредит, кто завел на стороне любовниц и наплодил бастардов... Правду и вымысел, сплетни и полуправду — всё она пропускала через свой язык.
Постепенно разговор вновь вернулся к Чэн Цзюэ.
http://bllate.org/book/39990/5071110
Готово:
