Глубокой ночью, когда Хань Мочу закончил свой очередной рассказ о минувших эпохах и погасил светильник, во дворце воцарилась звонкая, всеобъемлющая тишина. Настало время сна.
Однако едва Мочу смежил веки, как с ложа Гу Сю, стоявшего у противоположной стены, донеслось беспокойное шорохование. Обычно в этот час мальчик уже беспробудно спал. Раз он ворочался, значит, что-то тревожило его разум.
— Ваше Высочество не может уснуть? — негромко спросил Мочу.
— Не могу, — отозвался Гу Сю из темноты.
Хань Мочу поднялся, нащупал огниво и вновь теплил огонёк в масляной лампе.
— Что тревожит вас, принц?
— Я всё думаю о сегодняшнем чёрном медведе, — отвечал Гу Сю, садясь на постели и не отрывая взгляда от пляшущего язычка пламени.
— Вам кажется, что с этим зверем что-то не так? — Мочу накинул на плечи халат, подошёл к ложу мальчика и присел на низкую скамью рядом.
— И да, и нет, — Гу Сю медленно качнул головой. — Я лишь никак не пойму, зачем царству Роша дарить нашему двору живого хищника.
— В землях Роша полно гор и дремучих лесов, там бродят тысячи медведей. У них издревле повелось приучать этих зверей ради забавы, — мягко пояснил Хань Мочу. — Впрочем, когда иноземные послы привозят столь свирепых тварей, в этом всегда таится скрытая угроза. Желание испытать нас на прочность. В конце концов, наши границы соприкасаются, и стычки там не редкость. Похоже, правитель Роша решил устрашить нашенскую знать силою этого гиганта.
— Но ведь... — Гу Сю насупил брови, погружаясь в раздумья. — Старшая сестра говорила, что медведя выведут на показ во время празднования Праздника Долголетия, в присутствии послов всех остальных государств. Если случится беда, разве это не станет прямым поводом к войне?
Случайно вырвавшиеся у мальчика слова заставили Хань Мочу содрогнуться: в его душе мгновенно проснулось смутное, липкое чувство тревоги.
Впрочем, он не подал вида. Лишь слегка сжал плечо принца и негромко произнёс:
— Не берите в голову, Ваше Высочество. Что бы ни произошло в тот день, я буду рядом и защищу вас.
***
Шестнадцатый день восьмого месяца — день рождения императора Гу Хуна, торжественный Праздник Долголетия.
Накануне отмечали Праздник Середины Осени. Но поскольку на следующий же день правителю исполнялись года, со времён вступления на престол под девизом Юнси семейные пиры в эту ночь не устраивались. Вместо пышного застолья по всем дворцовым покоям разносили угощения от государя: лунные пряники, пышные хризантемы и сочных речных крабов.
Гу Сю не имел за спиной знатного рода и влияния, однако из уважения к старшей принцессе Цинчжао Управление дворцового хозяйства не смело урезать его содержание. Праздничные дары всегда доставались ему в избытке.
Над дворцом раскинулся яркий полный диск луны, веял прохладный ночной ветерок.
Самое время было смаковать крабовое мясо и любоваться ночным светилом, да вот беда — во дворе Дворца Возвращающихся Облаков царило запустение: ни каменного стола, ни скамей, чтобы расположиться с комфортом.
Недолго думая, Хань Мочу увлёк Гу Сю за собой, и они присели прямо на каменные ступени перед входом в главную залу. Между ними встало небольшое блюдо с лунными пряниками и кувшинчик прозрачного вина, настоянного на цветах коричного дерева.
Прежде, на горе Сотни Чаев, в каждую такую осеннюю ночь Хань Мочу точно так же распивал вино под луной вместе с Су Чэ. Порой они напивались до беспамятства, а наутро просыпались прямо на траве во дворе, обнаруживая у себя на лицах густые пышные бороды, нарисованные тушью лукавым учителем И Чжу, пока они спали.
С тех пор как Мочу прибыл в столицу, прошло немало дней. Интересно, всё ли благополучно там, на родных кручах?
В праздничные дни тоска по близким жжёт грудь с удвоенной силой — древние мудрецы не лгали.
Не сдержавшись, Хань Мочу поднял кубок к небу, а затем перевёл взгляд на молчаливого Гу Сю, смотревшего в вышину:
— О чём задумались, принц?
Гу Сю повернул к нему лицо и негромко ответил:
— О Северных пустошах.
Рука Мочу с кубком на мгновение замерла. Затем он тепло улыбнулся:
— Неужели луна над Северными пустошами точно такая же?
Гу Сю покачал головой:
— Там, над пустошами... небо усыпано звёздами.
Хань Мочу прищурился, вглядываясь в сияющий диск.
Хоть луна и заливала мир ярким серебром, она висела в вышине абсолютно одиноко.
Это одиночество поразительно напоминало судьбу правителя, запертого в высоких дворцовых стенах. Абсолютная власть — и абсолютное отчуждение.
— Ваше Высочество, не составите ли мне компанию? — Мочу подвинул к руке мальчика второй, доселе пустой кубок.
Гу Сю опустил глаза на сосуд и качнул головой:
— Я не умею пить вино.
— В вашем возрасте один глоток не повредит, — улыбнулся Хань Мочу, наполняя оба кубка до краёв. Он поднял свой и произнёс: — Древние говорили: вино врачует тоску по дальним краям. Выпьем за то, чтобы все, кто дорог нашему сердцу, пребывали в здравии и покое.
Гу Сю взял кубок. Сосуды тихо и мелодично звякнули, соприкоснувшись. Оба осушили их до дна.
Терпкий коричный аромат обожжëл горло. Улыбка на лице Хань Мочу стала ещё теплее; глядя на луну, он почувствовал, как душу переполняет неясная светлая грусть. Он потянулся за кувшином, намереваясь подлить ещё немного, но, повернувшись к спутнику, замер.
Гу Сю без всякого предупреждения повалился набок. Опустевший кубок выскользнул из его пальцев и с тихим стуком покатился по каменной ступени.
Мочу поспешно подхватил мальчика за плечи. Щёки принца пылали пунцовым румянцем, а из груди доносилось тихое, мерное сопение.
Хань Мочу не удержался от глухого смешка:
— Похоже, коричное вино оказалось слишком крепким для юного организма.
Он подхватил подростка на руки. За прошедшие месяцы Гу Сю заметно окреп и прибавил в весе — в руках он ощущался плотным и тяжеловатым, совсем не похожим на того заморыша, которого Мочу впервые обнял полгода назад.
Ночные тени длинными полосами ложились на плиты двора.
Поднимаясь по ступеням, Мочу мельком бросил взгляд на небосвод.
Рядом с одинокой, холодной луной внезапно вспыхнула яркая, чистая звезда.
***
На следующее утро Гу Сю проснулся точно в свой привычный час, однако голова его казалась налитой свинцом. Сколько он ни пытался, глаза раскалывались от боли и отказывались открываться.
Он уже готов был снова погрузиться в небытие, как вдруг в памяти вспыхнула мысль: сегодня праздник, день рождения императора! Как императорский сын, он обязан спозаранку явиться во Дворец Возвышенного Спокойствия, чтобы сотворить земной поклон и поздравить отца.
Эта мысль подействовала подобно ледяному душу. Гу Сю мгновенно распахнул глаза и рывком сел.
Но вместе с резким движением накатила острая тошнота, в висках дико застучало, а в горле будто вспыхнул пожар.
Впервые вкусив хмельного, принц понятия не имел, что с ним происходит, и лишь сидел на краю ложа, пытаясь справиться с дурнотой.
— Ваше Высочество, выпейте медовой воды, — Хань Мочу подал ему чашу с тёплым напитком, приготовленным с самого ранья. — Время ещё есть, вы успеете к утреннему выходу Его Величества.
Гу Сю осушил чашу в несколько глотков. Сладкое тепло смягчило сухое жжение в горле, и мысли постепенно прояснились.
Вместе с ясностью ума пришли и воспоминания. Он помнил, как сидел во дворе и смотрел на луну... Но как он оказался в постели?
— Что со мной случилось вчера? — спросил он.
— Вы опьянели, принц, — Мочу наклонился и стал помогать ему обуваться. — На сегодняшнем вечернем пиру вам лучше воздержаться от вина.
Единственный слуга во Дворце Возвращающихся Облаков, Баодэ, был парнем простодушным и глуповатым, способным лишь мести двор да бегать по поручениям. А брать других слуг Гу Сю наотрез отказался. Поэтому обо всём, что касалось ухода за принцем, Хань Мочу заботился лично.
Едва Гу Сю встал на ноги, Мочу помог ему облачиться в парадное червонно-красное одеяние, украшенное золотым шитьём с изображением облаков и четырехкогтистых драконов-панов.
Сегодня был день, когда правители сотен вассальных земель и иноземных государств сходились к столичным вратам. Принц крови являлся лицом династии. И как бы небрежен ни был Гу Сю в обычной жизни, нынче он обязан выглядеть величественно и роскошно, выказывая мощь Великой Чжоу.
Когда с убором было закончено, в дверь тихо постучали. Это был Баодэ:
— Седьмой принц, паланкин старшей принцессы уже у ворот.
Гу Сю коротко откликнулся, попрощался с Хань Мочу и поспешил наружу.
Оставшись один, Мочу вымылся, привёл себя в порядок и облачился в тёмно-пурпурные одежды чиновника четвёртого ранга. После чего направился к Залу Первозданного Величия, где надлежало ожидать начала торжественного пиршества.
***
До начала приёма сотни сановников толпились на площади перед Залом Первозданного Величия. В этой пёстрой массе Мочу мгновенно приметил префекта столичной губернии Цзян Ли.
Они не виделись с момента той встречи в управе. Завидев Мочу, Цзян Ли тут же поспешил навстречу, расплываясь в приветливой улыбке:
— Младший брат! Как тебе живётся во дворце? Гладка ли твоя чиновничья тропа?
— Благодарю за заботу, старший брат. Всё благополучно.
— Слыхал я, будто за эти месяцы ты так достойно воспитал Седьмого принца, что сам Государь воздал тебе похвалу?
— Его Высочество от природы наделён незаурядным умом, я лишь слегка направляю его.
Они перекинулись ещё несколькими фразами, пока сумерки окончательно не сгустились над столицей и на карнизах не затеплились праздничные огни.
Наконец пронзительный, зычный голос главного евнуха Цуй Шана возвестил о начале пира.
Вслед за потоком сановников Хань Мочу вступил под величественные своды Зала Первозданного Величия. Этот главный парадный зал империи поражал своими размерами — его глубина легко вмещала сотни пирующих. Сто двадцать восемь драгоценных стеклянных светильников заливали пространство ярким, почти дневным светом.
На возвышении в девятнадцать ступеней, на золотом троне с девятью драконами восседал император Гу Хун, облачённый в парадное ритуальное одеяние и корону с ниспадающими нитями жемчуга. Рядом с ним, плечом к плечу — словно законная императрица — расположился его любимец, молодой господин Нань Си, наряженный в несказанно роскошное сукно из павлиньих перьев. Милость Его Величества к этому юноше перешла все границы приличий, но император давно перестал этого стесняться.
По обе стороны от императорского трона стояли четыре резных стола. За ними восседали почётные мужи: почтенный канцлер Хань Мин, генерал-страж государства Дин Юй и два великих князя — Гу Юйчэн и Каншэн.
Взгляд Хань Мочу на мгновение замер на фигуре канцлера. Затем Мочу молча отвёл глаза.
Шестнадцать лет он слышал о своём отце лишь из уст матери, и вот наконец увидел его воочию, запечатлел в памяти каждую черту.
Его мать была простой крестьянкой, возившей зелень на продажу к дому заместителя министра. Увидев её редкую красоту, тогдашний замминистра Хань Мин отдал за неё десять лянов серебра и ввёл в свой дом как мелкую наложницу. А через пару ночей — навсегда забыл о её существовании.
Этот человек, всю жизнь положивший на алтарь карьерного роста, поначалу даже не подозревал, что силой взятая крестьянка родила ему сына. А узнав, лишь велел вырезать из копеечной яшмы родовой жетон и передать брошенным матери и дитяти — как величайшую милость, просто чтобы обозначить статус.
Живя в усадьбе Хань, Мочу даже не имел имени. Имя «Мочу» ему много позже дарует учитель И.
Тогда мать звала его Просто Лютиком, а остальные — безымянным выродком.
И вот сегодня этот «выродок» стал первым из всех сыновей Хань Мина, кто удостоился чести сидеть с ним в одном зале на императорском пиру. В то время как его законные, высокородные братья до сих пор оставались абсолютными ничтожествами, не имевшими за душой даже мелкого чина.
В центре возвышения, на особой площадке, стояли четыре стола для первых наложниц императора: Благородной, Прекрасной, Чистой и Добродетельной.
Ниже ступеней, на почётном левом фланге, по старшинству расположились сыновья государя: Второй принц Гу Чжи, Третий принц Гу Шэнь, Старшая принцесса Цинчжао Гу Цзинь, Четвёртый принц Гу Янь, Шестой принц Гу Ю. Самый младший, Седьмой принц Гу Сю, занимал крайнее место. Далее по рядам восседали сановники, члены императорского рода, знатные дамы и иноземные послы.
Место Хань Мочу находилось поодаль от Гу Сю, оттуда был виден лишь строгий профиль мальчика.
Гу Сю оставался верен себе: среди всех принцев он единственный сидел с безупречно прямой спиной, сохраняя идеальную осанку.
Прямо напротив Хань Мочу расположились двое послов государства Роша. Они оживлённо перешептывались, вращая в пальцах пятицветный кубок из резного хрусталя.
Когда все заняли свои места, император Гу Хун подал знак главному евнуху. Цуй Шан выступил вперёд и провозгласил во весь голос:
— Указ Его Величества: начать пир! Играть музыку!
Все присутствующие склонились в глубоком поклоне, возгласив в один голос:
— Благодарим Его Величество за великую милость! Да живёт государь тьму лет!
Зазвучали изысканные струнные наигрыши, на середину зала выплыли танцовщицы. Евнухи, подносившие блюда, вереницей потянулись из дверей, расставляя перед гостями изысканные кушанья и наполняя кубки. Роскошь убранства и драгоценная утварь стоили несметных тысяч — всё здесь дышало величием Великой династии.
Мочу, не так давно вошедший в чиновный мир, сидел в окружении коллег. Ему невольно приходилось поддерживать светскую беседу.
Его соседями оказались другие младшие наставники принцев, выходцы из среды академиков-цзиньши.
Наставник Второго принца Гу Чжи умер три года назад, а ныне назначенный чиновник по имени Чжан Ци, сдавший экзамены на девятом году Юнси, отличался редкой общительностью. Едва познакомившись с Мочу, он тут же осушил с ним три кубка и принялся увлечённо рассуждать о том, как в следующем году вместе с Вторым принцем покинет дворец для обустройства собственной усадьбы.
Наставника Третьего принца Гу Шэня звали Цуй Чун. Он занимал должность инспектирующего цензора пятого ранга — редкое исключение, когда учитель принца одновременно служил при дворе. На девятом году девиза Юнси Третий принц Гу Шэнь, играя у озера с Пятым принцем Гу Ю, оступился и упал в воду. Пятый принц тогда утонул, а Гу Шэнь выплыл, но остался калекой на всю жизнь. Половину каждого месяца он проводил в постели от жестоких приступов кашля, передвигался лишь в кресле на колёсах, не мог ни заниматься боевыми искусствами, ни ездить верхом. Из-за его средних способностей и болячек государь и наложница Шу давно махнули на него рукой. Государевым указом Цуй Чуну — дальнему родственнику материнского клана наложницы Шу — просто дали титул наставника при принце, чтобы тот после службы заходил учить его основам классики.
У Четвёртого принца Гу Яня было сразу трое наставников: по словесности, по воинскому искусству и по составлению государственных бумаг. Все трое являлись верными ставленниками канцлера Хань Мина. Они держались надменно и общались исключительно в своём узком кругу.
Наставником Шестого принца Гу Ю был седовласый старый педант по имени Бай Суй, ещё во времена Предка-Основателя служивший академиком в Ханлинь. Говорил он настолько неторопливо и вяло, что казалось, вот-вот уснёт прямо на полуслове. Шестой принц рос парнем капризным, дерзким и избалованным, и лишь ангельское терпение старого Бая позволяло уживаться с ним.
В ходе пира Хань Мочу то и дело бросал взгляды в сторону Гу Сю. Помня утренний наказ учителя, мальчик за весь вечер не притронулся к хмельному и почти не касался еды.
Пока остальные принцы ловко искали выгоду, лавируя между гостями, и даже немощный Третий принц Гу Шэнь улыбался и часто поднимал кубок, Гу Сю сидел особняком.
Он походил на одинокую снежинку, упавшую в тёплую воду: растаяла — и нет её, словно и не было вовсе.
http://bllate.org/book/39891/5167995
Готово:
