— Раньше я как-то об этом не задумывался, но если послушать тебя, звучит и правда довольно романтично. Ян Цихе столько лет занимался изучением астрономии и уже привык описывать всё с помощью цифр и формул, так что слова Чу Цзиня и впрямь показались ему свежими.
— Да, поэтому в литературе люди, которые любят друг друга или не могут быть вместе, превращаются в звезды, — ответил Чу Цзинь.
Ян Цихе словно внезапно озарился догадкой с легкой руки Чу Цзиня, с улыбкой кивнул, а в его глазах вспыхнул яркий блеск.
От этого взгляда и улыбки у Чу Цзиня на мгновение затрепетало сердце, и ему показалось, будто он только что произнес нечто поистине выдающееся.
Но он знал: дело вовсе не в том, что его слова были невероятно мудры, просто Ян Цихе обладал удивительным свойством — в каждом его слове и поступке сквозили искренность и глубокая серьезность.
Чу Цзинь встречал лишь нескольких таких людей. Они умеют внимательно выслушать, искренне поддержать беседу, одобрительно кивнуть, когда согласны, и неизменно сохраняют мягкость при столкновении с иными мнениями. Такие люди способны с ювелирной точностью передавать любые оттенки и степени эмоций, виртуозно разделяя их и управляя ими. Иными словами, они были на редкость рациональны.
Чу Цзинь был совсем другим: в общении с людьми он предпочитал сохранять легкую, ненавязчивую отстраненность.
— Надо будет запомнить твои слова и рассказать этой молодежи. Целыми днями болтают только о квантах да струнах, совсем на молодежь не похожи, — Ян Цихе бросил взгляд на аспирантов.
Чу Цзинь думал о том, что шаг за шагом приближаться к рубежам и границам человеческих знаний — это одновременно одинокий, отважный и счастливый путь.
— Когда я был маленьким, я так хотел стать ученым! — возможно, поддавшись настроению Ян Цихе, он тоже захотел поговорить с ним чуть дольше.
— О?
— И уже в третьем классе расписал для себя четыре исследовательские цели, — начал вспоминать Чу Цзинь.
Сам Ян Цихе в третьем классе получил по математике сорок пять баллов, и учительница говорила, что за все годы преподавания он — худший ученик из худшего выпуска, который ей доводилось учить.
— И что за цели? Мне любопытно, о каких научных свершениях мог мечтать мальчишка из третьего класса.
Чу Цзинь выставил четыре пальца и принялся загибать их в обратном порядке:
— Опровергнуть теорию относительности, изобрести вечный двигатель, объяснить темную энергию и поймать живьем существу высшего измерения. — Он улыбнулся и продолжил: — Тогда я целыми днями таскал с собой сачок, смертельно боясь, что, если поймаю пятимерное существо, его просто некуда будет посадить.
Ян Цихе не смог сдержать смех:
— Неплохо… все эти идеи тянут по меньшей мере на Нобелевскую премию.
— Как же сильно тогда хотелось узнать, что такое вселенная, — промолвил Чу Цзинь, поворачиваясь к звездному небу. Лишь у детей есть свободное время, чтобы снова и снова размышлять над этим вопросом; с возрастом интерес к нему почему-то угасает.
Ян Цихе сдержал улыбку и снова откинулся на спинку стула:
— Что такое вселенная? Я и сам не знаю. Или, вернее сказать, то, что знаю я, едва ли превосходит твои познания.
— Как такое возможно? Вы же ученый, истину познаете именно вы, — Чу Цзинь счел, что Ян Цихе излишне скромничает.
— Ты действительно думаешь, что истину открывают только ученые?
Этот вопрос Ян Цихе показался Чу Цзиню излишним.
— Конечно, это же знает каждый школьник.
Ян Цихе выпрямился, посмотрел на Чу Цзиня и неторопливо произнес:
— Около четырехсот лет до нашей эры жил древнегреческий философ по имени Демокрит. Он считал, что все вещи в мире состоят из крошечных неделимых шариков. Никакой науки тогда еще не существовало. На самом деле к идее атома человечество вернулось лишь в девятнадцатом веке, и этот ученый опоздал по сравнению с древним философом более чем на две тысячи лет.
Когда речь заходила о подобных вещах, лицо его становилось необычайно серьезным.
— И по сей день наука продолжает развиваться извилистым путем, совершая ошибки и исправляя их. В большинстве случаев она используется для объяснения вещей проверяемых; а что касается явлений в проверке не нуждающихся или непроверяемых, то ее знания не обязательно верны и далеко не всегда глубоки.
— Но если даже наука не способна что-то объяснить, то что тогда способно? — Чу Цзинь вдруг почувствовал легкое бессилие.
— Ты. Ты тоже можешь, — серьезно и веско произнес Ян Цихе. — У науки есть границы, но у вселенной их нет; нет их ни у мысли, ни у искусства. Наука — лишь один из множества путей. Если уж непременно нужен инструмент, чтобы постичь вселенную, я верю, что столь же бесконечные литература и искусство способны дать куда более образные и живые ответы.
Он поднялся, вместе с Чу Цзинем глядя на бескрайнее, необъятное звездное небо, похлопал его по плечу и сказал:
— Посмотри: на эту вселенную с благоговением вглядывались древние звездочеты, ее же скрупулезно изучают современные космические зонды. И по сей день она остается источником величайшего удивления и чудес. Мы оба исследуем истину: я — с помощью науки, а ты — с помощью искусства.
Чу Цзинь вернулся домой через три дня, под утро. Строго говоря, это была квартира не его, а его родного старшего брата — Чу Ху.
Элитный ученый Чу Ху, получив докторскую степень без промежуточных ступеней еще в юном возрасте, остался преподавать на юридическом факультете университета G, а заодно был очень известным в городе адвокатом. Чу Цзиню казалось, что в его брате есть что-то от героического нَатуралиста из историй о смутных временах, однако Чу Ху лишь смеялся, обвиняя младшего в том, что тот смотрит на него сквозь розовые очки обожания.
Эту квартиру Чу Ху купил несколько лет назад, выбрав район ровно посередине между университетом G и художественной студией Чу Цзиня. Старший брат брал жилье с тем расчетом, чтобы жить вместе с младшим, поэтому Чу Цзинь не стал церемониться и, прихватив свои нехитрые пожитки, вместе с братом справил новоселье.
В конце концов, родители уже давно испытывали глухое раздражение оттого, что ни один из сыновей не спешит заводить семью, так что лучше было уехать подальше, чтобы глаза стариков не мозолили.
Чу Цзинь знал, что в столь ранний час брат уже должен спать, поэтому открывал и закрывал дверь с предельнейшей осторожностью. Любой, кто возвращается поздно и делит кров с «соседом», мечтает жить в пространстве, где звук не распространяется вовсе.
И почему-то, когда людям хочется ступать бесшумно, они инстинктивно встают на цыпочки? Ведь звук шагов на носках почти не отличается от ходьбы на всей стопе, а шлепнуться со всего маху, идя на цыпочках, — разве не громче получится? — размышлял про себя Чу Цзинь, на цыпочках направляясь к ванной.
Когда дверь комнаты Чу Ху приоткрылась, он как раз дошел до входа в ванную.
— Вернулся, братишка?
Чу Ху тоже был высокого роста, и ни одна пижамная штанина не казалась ему достаточно длинной — обязательно обнажала полоску щиколотки.
Оба брата отличались ослепительной белизной кожи, и когда Чу Цзинь в полумраке обернулся на брата, то увидел лишь бледное лицо и несколько белых конечностей, парящих в воздухе. Зрелище бодрило.
— Я тебя не разбудил, брат? — Чу Цзинь взглянул на старшего, который вовсе не выглядел сонным, и его чувство вины слегка поутихло.
http://bllate.org/book/39883/5054519
Готово:
