Дни шли своим чередом, и оба они постепенно взрослели. Цинь Шуан столкнулся с проблемой, с которой рано или поздно сталкиваются все прославившиеся в юности молодые артисты: слом голоса.
Слом голоса, по сути — период полового созревания и мутации голосовых связок. У некоторых детей, особенно у мальчиков, по мере взросления голос начинает меняться, постепенно становясь ниже или хриплым. Самое страшное в сломе голоса то, что этот процесс совершенно не поддается контролю. У тех, чей голос в детстве был исключительно чистым и звонким, после мутации он может стать низким и сиплым. Многим приходится переквалифицироваться в комиков-чоу, а немало артистов и вовсе вынуждены бросить сцену и заняться другими ремеслами. К тому же театральные труппы и прежде не приносили больших доходов — люди просто зарабатывали себе на пропитание, — так что не было такого, чтобы за два-три года выступлений в детстве можно было скопить денег на всю оставшуюся жизнь. Смена профессии в данном случае ничем не отличалась от начала жизни с чистого листа.
Конечно, в Лиюане бывали и знаменитые артисты с низкими голосами — Сун Тао как раз был одним из них: его пение отличалось старомодной суровой мощью и обладало особым колоколом. Но зрители, привыкшие к звонким голосам тех, кто прославился в юности, не желали воспринимать подобное звучание и переставали поддерживать такого актера. Поэтому, даже если многие артисты сохраняли способность петь или меняли манеру исполнения и продолжали выступать, они неизбежно сталкивались с массовым оттоком публики. Смогут ли они снова обрести былую славу или хотя бы завоевать новых поклонников благодаря новому стилю — предсказать было невозможно. Вот почему ранняя известность для обитателей Лиюаня вовсе не обязательно была благом.
Цинь Шуану достался самый худший вариант из возможных: его некогда самый звонкий голос превратился в самый хриплый и глухой.
Он не сказать чтобы совсем не паниковал. Когда он впервые почувствовал приближение слома голоса, в глубине души шевельнулся страх. Но от природы оптимистичный, он успокаивал себя: Чего паниковать? В худшем случае стану комиком или пойду в амплуа воинов-уушэн, это даже весело.
Однако, когда он понял, что его голос вышел за все мыслимые рамки, его охватила жуткая тревога и страх потерять то, что имел. Он не мог слушать, как соученики поутру тренируются во дворе, и как ни пытался накрыться с головой одеялом — все было без толку: ему казалось, что эти звуки звучат как жестокая насмешка над его собственным разбитым корытом вместо голоса. Тех нескольких чуть более известных старших братьев по сцене он не мог выносить: стоило им куда-то отправиться на повозке или просто сменить одежду, как его начинало трясти от мысли, что они издеваются над ним, ведь ему самому уже никогда не видать такой хорошей жизни.
К нынешнему году он провел в этой труппе ровно семь лет — ни много ни мало. И хотя главные звезды оставались прежними, детей, которых обучал наставник, было куда больше. Тан Юнь больше не мог петь — его перевели играть на трехструнной лютне сэньсянь. Лу Юэ тоже лишился возможности выступать, но поскольку музыкантов на лютнях и так хватало, ему пришлось уйти — говорили, он устроился подмастерьем в красильню. Хуже всех пришлось Чжао Ину. Когда-то он подавал огромные надежды как исполнитель женских ролей аньдань, ни в чем не уступая лучшим молодым талантам, а в детстве был даже популярнее Цинь Шуана. Но когда он вырос, петь он больше не мог, пошел в ученики к плотнику, но мастер вечно был недоневолен тем, что у паренька слишком нежная кожа, и нещадно его бил за плохую работу. А потом он почему-то пропал. К тому же моменту, когда весть дошла до труппы, парня и след простыл — не осталось даже могильного холма. Услышав об этом, Чжу Фан, который прежде люто ненавидел Чжао Ина и вечно пакостил ему наперегонки, неожиданно горько заплакал, убиваясь по умершему, да еще и соорудил ему кенотаф на южной окраине города, то и дело наведываясь туда с поминальными дарами. Цинь Шуан тогда был еще мал и ничего не понимал, но теперь, вспоминая об это, невольно предавался грусти. Кто знает, о ком плакал Чжу Фан — о Чжао Ине или о самом себе? Не будь у него самого такого везения, вповалку лежать на том заброшенном кладбище вполне мог бы он сам.
Те, кто еще оставался в труппе, и те, кого уже не было — разве кто-нибудь из них в детстве не бил себя в грудь со словами, что обязательно станет знаменитым актером? И тем не менее их нынешняя жизнь отличалась как небо от земли. Цинь Шуан, человек, который никогда не верил в судьбу, теперь вдруг начал в нее верить. Ради этого он даже разыскал у Южных ворот старого гадальщика, раскладывавшего свой скарб, и тот с удивительно ласковой улыбкой заявил ему: Жизнь твоя, милок, будет долгой и счастливой. Он на мгновение даже поверил. Но именно что на мгновение: стоило вернуться в труппу, послушать, как поют другие, а затем услышать собственный голос — полный кошмар, — как он понял, что старик просто плел утекающие сквозь пальцы слова. На душе стало еще тошнотворнее.
Бай Цюн воочию наблюдал, как Цинь Шуан из жизнерадостного, вечно смеющегося подростка превратился в угрюмого молчуна, а под конец — в озлобленного волчонка. Он тревожился, но ничем не мог помочь. Хотел утешить, да только не знал, с каких слов начать.
Однажды он тайком последовал за Цинь Шуаном и увидел, как тот забился в пустой угол, пытаясь напеть фрагменты из своих некогда любимых пьес. И Дворец Вэйян, и Хитрость опустошения города — все это были роли, которые он раньше щелкал как орехи, но теперь не то что взять нужную ноту, вытянуть хоть какую-то мелодию стало огромным трудом. И дело было даже не в тембре как таковом: фальшь лезла изо всех щелей, стоило взять повыше — срывался, пониже — голос вообще пропадал. От такого пения, тянувшегося сплошной чередой, становилось жутко, по-настоящему жутко. Даже для Бай Цюна, который был готов проявить абсолютное, стопроцентное понимание, слушать это было свыше сил. Если бы он подошел и сказал ему: Не переживай, — это определенно не помогло бы; а если бы бросил: Да все нормально, — это звучало бы как откровенная ложь ничем не лучше того базарного гадальщика у Южных ворот.
Если руководствоваться собственными эгоистичными желаниями, Бай Цюн, конечно, надеялся, что Цинь Шуан успешно переживет слом голоса и его голосовые связки станут такими же прекрасными, как прежде. В конце концов, ему очень нравилось то прежнее звучание, и даже при всей их крепкой дружбе он не мог поручиться, что будет с тем же удовольствием слушать Цинь Шуана, если тот зазвучит иначе. Но он прекрасно понимал, насколько ничтожно малы шансы на то, что все останется по-прежнему — настолько малы, что он сам почти перестал надеяться. Хуже всего было то, что все эти вопросы относились к будущему, а главной заботой сейчас являлся этот ощетинившийся бесенок, находившийся прямо здесь. Только за этот месяц он уже несколько раз успел подраться с младшими учениками. Все они были мальчишками на выданье — еще не взрослые, но уже и не малыши, языки у всех без удержу. И пусть зачинщиком всегда выступал Цинь Шуан, больше всех потом страдал и переживал тоже он. И что же со всем этим делать?
— Эх, — Бай Цюн сидел на пороге, глядя на усеянное звездами небо, и тяжело вздохнул.
— Молодой господин, чего это вы тут сидите и вздыхаете? — Цинь Шуан неизвестно откуда вырос прямо перед ним.
Бай Цюн вздрогнул и поспешно отмахнулся:
— Да… ничего.
— Не думай, будто я не знаю. Ты в последнее время вечно норовишь тайком тащиться у меня за спиной. С каким это умыслом, а? — Цинь Шуан попытался произнести это с театральным пафосом в стиле речитатива няньбай, но на слове с умыслом голос предательски сорвался. Лицо Цинь Шуана мгновенно почернело.
Бай Цюн тоже услышал этот срыв, но сделал вид, что ничего не заметил, и подхватил нить разговора:
— Ни с каким, правда ни с каким.
— Тц! Не хочешь говорить? — Цинь Шуан протянул руку, собираясь его защекотать.
— Да правда нет ничего.
— Говоришь или нет? Ну говори давай.
— Ха-ха-ха… перестань… ха-ха-ха-ха-ха ладно, скажу, скажу я! — Бай Цюн больше всего на свете боялся щекотки, поэтому уже после пары движений принялся жалко молить о пощаде.
http://bllate.org/book/38189/4785393
Готово:
