— А, ты всех их знаешь, — простодушно повторил Цзюэшу.
Они только что пообедали, и в этот час Цзюэшу вовсе не ощущал голода. В замке стояла тишина, госпожа Уэстминстер, вернувшись в детскую, больше оттуда не показывалась, а напольные часы в гостиной исправно выполняли свой долг — Цзюэшу так долго всматривался в них, что ему показалось, будто его вот-вот загипнотизируют.
По правде говоря, он и впрямь немного поддался этому гипнозу, иначе с чего бы ему так напрямую спрашивать Карлайла:
— Ты ведь несчастен, да?
Карлайл без всяких эмоций переспросил его:
— Почему ты так решил?
— Только что мистер звонил тебе, — Цзюэшу потирал подбородок, «рационально» анализируя ситуацию. — Он что, отчитал тебя? Ты от начала до конца почти ничего не говорил. Если… если это из-за того, что Эдвард упал в воду, я могу помочь тебе объясниться с ним. Мы же вчера даже не подходили к реке, с какой стати нам было намеренно бросать туда шланг?
Чем дальше он говорил, тем больше тревожился. Судя по его виду, если бы его сейчас заставили идти к госпоже Уэстминстер с оправданиями и объяснениями, он бы без малейших колебаний бросился в детскую, напустив на себя двенадцать капель мужества, чтобы лицом к лицу столкнуться с тем, кого боялся больше всего на свете.
Но Карлайл, словно считая его дурачком, потрепал его по голове:
— Я несчастен вовсе не из-за этого. Ничего не делал — зачем оправдываться.
Губы Цзюэшу на мгновение округлились, издав полузаглушенное «о». Он всё никак не мог отучиться от этих своих маленьких привычек и слов-паразитов, которые уже настолько вошли в привычку и укоренились внутри него, что звучали совершенно естественно.
Ему оставалось лишь тупо уставиться на пожелтевшие нотные листы.
В нотах тоже крылось какое-то колдовство: стоило Цзюэшу всмотреться подольше, как перед глазами всё застилали жужжащие черные пчелы. Тогда он перевел взгляд на профиль Карлайла, придвинулся к самому его уху и совсем тихо, одними губами прошептал:
— Если ты скучаешь по маме, можешь сказать мне. Каждый ведь скучает по маме, в этом нет ничего такого.
Цзюэшу только что побывал на солнце, от него веяло теплом, и пал он немного напоминал завядший цветок — вот только думал этот человек о куда больших вещах, чем цветок. Карлайл в ответ услужливо сократил между ними расстояние, и его мочка уха случайно коснулась губ Цзюэшу — легчайшее, подобное касанию крыльев стрекозы прикосновение тут же растаяло.
Цзюэшу был косноязычен, не умел говорить громких слов и тем более не владел искусством витиевато наставлять людей. Сколько бы он ни рассуждал, в сухом остатке всегда оставалось одно и то же: обо всём можно рассказать мне, не нужно держаться из последних сил, я клянусь, что никому ничего не скажу, а чаще всего повторялось: перестань хмуриться. С первого взгляда в этих словах не было ничего особенного, но Цзюэшу, перебирая их в голове в поисках хоть чего-нибудь, вечно сомневался: не слишком ли легковесно они звучат, не хватает ли в них реального веса? Еще неизвестно, сочтет ли молодой господин их стоящими внимания. Его матушка вечно поучала его, наставляя никогда не пытаться угадывать мысли богачей — мол, кроме денег и положения их ничто на свете не волнует, и хоть с виду они кажутся недовольными, откуда у них взяться настоящим заботам.
В итоге Цзюэшу скисал с каждым словом, и весь он, казалось, плавился, стекая с фортепианного табурета молочным растастаявшим пломбиром.
Карлайл поймал эту охапку ванильного пломбира. Ему вовсе не хотелось дразнить парня, но он не мог удержаться и принялся копировать чересчур серьезный вид Цзюэшу, со смешком прижавшись щекой к его уху:
— Вместо того чтобы тратить время на меня, лучше бы о себе подумал.
Цзюэшу опешил:
— О чем подумать?
— О том, какие вопросы зададут мне через полмесяца кембриджские преподаватели, и не придется ли тебе в случае моего провала тащить свой маленький чемоданчик обратно в комнату для слуг и селиться там вместе с матерью.
Теперь рот Цзюэшу разинулся так широко, что, казалось, он мог целиком проглотить Карлайла.
Карлайл с невозмутимым видом смотрел на Цзюэшу, пока спустя мгновение тот не вскинул руки и не поднял его с фортепианного табурета.
— Пошли, идем учиться!
Методика преподавания учительницы Дженис полностью копировала уроки китайской словесности в новой школе: всё начиналось с заучивания иероглифов, от иероглифов переходили к словам, а затем к длинным предложениям и текстам. Сама она с виду казалась безобидной и послушной, но во время занятий проявляла невероятную въедливость — то и дело цеплялась за какое-нибудь слово, которое Карлайл произнес с ошибкой, и заставляла исправлять его бессчетное количество раз, так и норовя приготовить где-нибудь в угоду дисциплине бамбуковую палочку, чтобы в любой момент быть готовой отбить ученику ладони. Человек маленький, а апломба на миллион.
— А ведь можно и так, — Карлайл даже всерьез обдумал осуществимость этого плана.
— Ни за что. — На самом деле он просто не смел, ну и, конечно, не хотел расставаться.
В годы учебы голова у Цзюэшу работала светло, указания учителей он выполнял беспрекословно, поэтому ладони бамбуковой палочкой ему почти не отбивали. Был лишь один случай, когда он забыл сделать домашнее задание: учитель, желая продемонстрировать беспристрастность ко всем ученикам, заставил Цзюэшу исписать свое имя двести раз. Но узнав позже, что Цзюэшу не выполнил задание из-за смерти бабы дома, он специально подозвал мальчика к себе и объявил, что те двести имен ему можно не писать.
Цзюэшу к тому моменту уже успел всё закончить. И тут его прорвало: неизвестно почему, то ли от охватившего его горького чувства обиды, он вдруг залился слезами. Плакал он так безутешно, навзрыд, что учитель даже растерялся и не знал, куда деть лицо.
Пока он рассказывал это забавное и трогательное воспоминание из прошлого, Карлайл как раз вывел на бумаге десятое по счету имя Цзюэшу. Черные чернила полностью высохли, и два иероглифа Цзюэшу аккуратно проступили на листе. Цзюэшу взял бумагу, чтобы внимательно ее проверить, и обнаружил, что самый сложный иероглиф «шу» написан абсолютно верно, а все черты выведены ровно и аккуратно.
Но ведь Цзюэшу еще не учил его иероглифу «шу», а иероглифу «цзюэ» тем более.
— Придумай мне китайское имя, — внезапно сказал Карлайл, глядя на Цзюэшу. — Я хочу взять фамилию матери.
Цзюэшу проглотил вопрос, вертевшийся на языке, и переспросил:
— Какая у твоей мамы фамилия?
— Инь. Инь из слова красотка, только без ключа человека.
Цзюэшу вовсе не умел давать имена другим — порой собственное имя казалось ему донельзя дурацким, но матушка уверяла, что это имя ему выбрали после гадания у предсказателя судеб, и оно стоило целого серебряного доллара. Гадалка напророчила, что в его стихиях не хватает элемента земли, из-за чего характер его будет легкомысленным, дела — ветреными, а судьба — пустой, так что всё это требовалось как следует усмирить и прижать.
В детстве у семьи Цзюэшу были и поля, и свое дело — они держали лавку риса, и жили они ровно настолько хорошо, насколько было нужно. Но стоило грянуть смутным временам, как многие сообразительные соседи загодя сбежали из окрестностей, в массе своей отправившись на юг, за моря. Родители Цзюэшу собрали нехитрый скарб и со всеми потоком подались в Сингапур, наниматься чернорабочими на плантации. Пробыли они там недолго: поверив россказням какого-то англичанина о том, что в самой Англии куда больше шансов разбогатеть, семейство из трех человек вновь набилось в трюм грузового корабля и в конце концов добралось до Англии.
Цзюэшу и сам верил в предсказания насчет легкомысленной судьбы, а потому, желая подобрать для Карлайла толковое и обоснованное китайское имя, специально расспросил его о дате и часе рождения. Вот только у этих проклятых англичан не было принято возиться с подобными тонкостями — Карлайл лишь сообщил Цзюэшу, что родился в конце мая по григорианскому календарю, пожалуй, ранним утром.
http://bllate.org/book/37661/4704770
Готово:
