Е Жунсюй выглядел совсем чахлым и изнурённым. От надрывного кашля на его мертвенно-белом, болезненном лице выступил нездоровый румянец.
Двое телохранителей, силой удерживавших Цинь Чаояня, с замешательством переглянулись: всё шло совсем не по сценарию.
Они рассчитывали, что изнеженный молоденький барчук проявит весь свой капризный и своенравный нрав. Были уверены, что при виде Цинь Чаояня, из-за которого едва не утонул, тот вспыхнет от ярости, устроит дикую сцену и отсыплет мерзавцу сполна.
Именно на это и рассчитывал Цинь Цицзян. Ведь чем безумнее и жесточе поведет себя юный наследник клана Е, тем сложнее его отцу, Е Босюаню, будет выдвигать претензии. Размолвка между мальчишками, не более! Жертва излила гнев, месть состоялась, и если господин Е продолжит давить, это покажется ничем не оправданным самодурством. Маленький молодой господин Е хоть и угодил в больницу, но жизни его ничто не угрожало — не требовать же голову Цинь Чаояня? Более того, за перегибы и излишнюю жестокость сынка Е Босюаню, чего доброго, пришлось бы еще и выплачивать клану Цинь компенсацию.
А уж что при этом переживет Цинь Чаоянь, отданный на растерзание, Цинь Цицзяна волновало меньше всего. Подумаешь, бастарда немного побьют да унизят! Эк невелика птица. Пускай порадеет на благо семьи — раз уж сам кашу заварил, это его единственный шанс принести хоть какую-то пользу. У Цинь Цицзяна этих внебрачных отпрысков хватало, а Чаоянь к тому же отличался редким упрямством и невыносимым характером. Главное, что в качестве законного наследника рос безупречный Цинь Цзинсюй.
Вот почему охранники, едва переступив порог, тут же сбили Цинь Чаояня с ног и заставили встать на колени — демонстрируя смирение семьи Цинь перед Е Босюанем.
Однако дальнейшие события застали телохранителей врасплох.
Е Жунсюй не устроил истерику и не стал вымещать злобу на Цинь Чаояне. Изнурённый очередным приступом сухого кашля, он тихо, но непреклонно велел сиделке и охранникам:
— Все вон.
После чего поднял тяжелые веки, посмотрел на Цинь Чаояня и спросил:
— Чего застыл? Почему еще не разминаешь?
Телохранителям ничего не оставалось, кроме как разжать пальцы на плечах парня и, обменявшись растерянными взглядами, медленно удалиться из палаты.
«Неужели разминать ноги — это тоже разновидность унижения?» — с сомнением подумали они.
Один из них краем глаза мазнул по выпростанной из-под одеяла стопе юноши — белоснежной, изящной, с узкой, точеной щиколоткой. Взгляд телохранителя тут же обжегся, а в голове мелькнула сальная, нечистая мысль: «Сжать в кулаке такую ножку, поглаживать, разминать... Какое же это унижение? Настоящее наслаждение! Повезло ублюдку Циню».
Е Жунсюй мгновенно уловил этот липкий, откровенный взгляд. Лицо его налилось гневом, он сцапал первое, что попалось под руку, и с силой швырнул в наглеца, гаркнув со всей злостью, на какую был способен:
— Куда смотришь, тварь?!
И тут же зашелся в мучительном, раздирающем грудь кашле. Воздуха катастрофически не хватало; цепляясь дрожащими пальцами за воротник больничной пижамы, он отчаянно пытался сделать вдох. На белой костяшке проступила синеватая сеточка вен, точеное запястье болезненно напряглось. На бледном, истощенном лице выступили синеватые жилки; юноша сокрушённо зажмурился от дикой боли.
Наблюдавшие эту сцену охранник и Линь Цзяоцзяо, стоявшая в дверях, в ужасе обомлели. Сиделка метнулась к больному, но Цинь Чаоянь, находившийся у инвалидного кресла, оказался быстрее.
Он подался вперед, властно схватил стоявший рядышком ингаляционный препарат, а второй рукой жестоко зафиксировал бледный, тонкий подбородок Е Жунсюя, заставляя того запрокинуть голову. И тут же зажал клапан, впрыскивая лекарство прямо в рот.
Личико Е Жунсюя было совсем крошечным — не больше ладони Цинь Чаояня. В пальцах юноши оно казалось еще миниатюрнее. Измученный удушьем, парень полностью растерял весь свой спесивый пыл и доверчиво прижался к плечу Цинь Чаояня, словно ласковый котёнок. Только худые, бледные пальчики мёртвой хваткой вцепились в руку, державшую ингалятор, точно голодный младенец, судорожно обхвативший рожок с молоком и панически боявшийся, что его отнимут.
Сделать пару глубоких вдохов с лекарством — и страшная мертвенная бледность начала соскальзывать с его лица.
Сиделка облегчённо перевела дух и, с благодарностью взглянув на Цинь Чаояня, тихо подсказала:
— Откиньте его немного назад. Можно погладить по груди или по спине между лопатками, чтобы облегчить дыхание.
Взгляд Цинь Чаояня потемнел. Е Жунсюй сейчас полностью покоился у него на груди — невесомый, словно пушинка.
Сменив упор затекших от стояния на коленях ног, Цинь Чаоянь осторожно усадил юношу обратно в кресло и принялся мягко поглаживать его вздымающуюся грудь.
Хрупкое тело юного господина казалось настолько изнеженным и незащищённым, а грудная клетка — такой тонкой, будто нажми чуть сильнее — и кости треснут. И всё же этому слабому, болезненно красивому созданию стоило произнести лишь слово, чтобы превратить жизнь Цинь Чаояня в настоящий ад.
Глаза Цинь Чаояня на мгновение сузились, рука на груди парня замерла, но уже через секунду он продолжил успокаивающе поглаживать его, как ни в чём не бывало.
На шум в палату прибежали личные телохранители Е Босюаня:
— Молодой господин, что здесь произошло?
Глаза Е Жунсюя подернулись влажной пеленой. С трудом повернув голову, он заметил того самого охранника с сальным взглядом. Гневная краска мгновенно затопила уголки его глаз. Юноша слабо оттолкнул руку Цинь Чаояня и, указывая пальцем на обидчика, процедил с глубочайшим отвращением:
— Выколите ему глаза.
Охране клана Е не требовалось лишних объяснений. Их молодой господин был до болезненности красив и хрупок; в прошлом он уже привлекал внимание всякого рода извращенцев и однажды едва не стал жертвой похищения. Но чтоб какой-то вшивый охранник из семьи Цинь осмелился так безнаказанно выпячивать свои грязные вожделения прямо в больничной палате... Каких только уродов не нанимает этот Цинь Цицзян!
Охранники Е сходу скрутили виновника и выволокли его в коридор. Естественно, выкалывать глаза никто не собирался — закон они соблюдали, к тому же все понимали, что юный барчук ляпнул это в сердцах. Зная вспыльчивый нрав своего подопечного, старший охранник сразу набрал номер Е Босюаня, чтобы доложить о случившемся и узнать дальнейшие указания.
Цинь Чаоянь мазнул равнодушным взглядом по ублюдку, который еще пару минут назад с наслаждением давил ему на плечи, заставляя корчиться на коленях. Лицо его оставалось непроницаемым.
Линь Цзяоцзяо, только сейчас пришедшая в себя, подскочила к инвалидному креслу и осторожно коснулась влажных от холодного пота волос Е Жунсюя.
— Ужас какой! Ты меня до смерти напугал! — с перепугу пролепетала она. — В следующий раз, если захочешь кого-нибудь избить, просто скажи мне, я сама его разделаю! Только не смей напрягаться сам!
Е Жунсюй вяло качнул головой. Ему и самому стало досадно.
И дело было вовсе не в том, что он запускал вазой в этого мерзавца — от одного воспоминания о его липком взгляде мутило. Он жалел о том, что опять поддался гневу и спровоцировал приступ. А ведь всего несколько минут назад клятвенно пообещал себе начать вести здоровый образ жизни!
Душевный покой, самообладание, отсутствие нервных потрясений — вот главные заповеди искусства сохранения здоровья.
Е Жунсюй тяжело вздохнул: судя по всему, с его характером обуздать ярость будет ох как непросто.
«И всё же... я обязан выжить! Я хочу жить долго!» — упорствовал он про себя.
Он попросил Линь Цзяоцзяо подать улетевший на пол телефон, вбил в поиске знаменитое наставление «Не злись» и принялся мысленно по складам зачитывать строки:
«Кто-то злится — я спокоен,
Злость болезни открывает дверь.
Слягу я — никто не пожалеет,
Если ж умереть — кому радость от того?..»
Пробормотав заклинание несколько раз, он почувствовал, как закипавшая в груди буря постепенно утихает.
Что ж, сохранять душевное равновесие оказалось не так уж и сложно!
Довольный собой, маленький молодой господин Е поднял глаза — и наткнулся на устремленный на него плоский, холодный взгляд Цинь Чаояня.
Е Жунсюй аж опешил: «!»
Цинь Чаоянь мазнул взглядом по экрану его смартфона и, заметив, что на него смотрят, бесстрастно отвернулся.
Е Жунсюй тут же рефлекторно прикрыл экран ладонями и округлил глаза: «Чего вылупился?! Если я от злости дубу дам — ты ведь первый радоваться будешь!»
Вообще-то Е Жунсюй вовсе не собирался отыгрываться на Цинь Чаояне — особенно после того, как узнал грядущий сюжет романа. Требование растирать ему стопы было лишь спонтанной глупостью, ведь настоящим виновником его падения в воду являлся Цинь Цзинжун.
К тому же Цинь Чаоянь только что фактически спас ему жизнь.
И пусть даже без него сиделка подоспела бы вовремя, факт оставался фактом: помощь была оказана. Ради этого Е Жунсюй даже готов был закрыть глаза на те зверские пытки, которым этот парень подвергнет его в будущем.
Но этот высокомерный, ледяной взмах глаз Цинь Чаояня мгновенно пустил под откос все плоды его медитации над стишком «Не злись». В душе юного барчука с новой силой закипело возмущение: «Что это за мина?! Он что, презирает меня?!»
Всякие мысли о кротости и душевной гигиене тут же испарились. Юноша горделиво задрал изящный подбородок и сочно фыркнул:
— Ну и чего ты застыл как истукан? Живо берись за дело и разминай мне ноги!
С этими словами он вывел на экран телефона схему акупунктурных точек стопы и с капризной властностью ткнул им в грудь Цинь Чаояня.
«Гордый какой, ишь ты! Сколько ни гордись, а прямо сейчас будешь как миленький мне ноги мять! Это тебе аванс за те издевательства, которыми ты вздумаешь мучить меня в будущем!»
Е Жунсюй победоносно усмехнулся про себя, но стоило ему вспомнить кошмарные сцены из своего сна — о том, как Цинь Чаоянь истязал его в том загородном особняке, — как улыбка мгновенно сползла с его лица, а во взгляде снова поселилась угрюмая тоска.
Цинь Чаоянь, успевший подняться на ноги, выслушал его распоряжение с неизменным спокойствием. Однако вместо того чтобы подчиниться, он внезапно опустился на корточки и уперся ладонями в подлокотники инвалидного кресла, заставив юношу встретиться с ним взглядом на одном уровне.
Оказавшись в ловушке между широкоплечим парнем и спинкой кресла, Е Жунсюй от неожиданности вздрогнул. Подсознательно помня страшный сон, он под этим пристальным, темным взглядом вдруг почувствовал невольную робость.
Цинь Чаоянь молча и пристально разглядывал его. Лишь спустя несколько долгих секунд он произнес глуховатым, сухим голосом:
— Е Жунсюй. Сделай так, чтобы они вышли. Мне нужно поговорить с тобой наедине.
Заметив, что сейчас парень выглядит далеко не так жутко, как в его кошмаре, Е Жунсюй снова немного перевёл дух, обретая прежнюю спесь:
— С какой стати я должен тебя слушать?
Цинь Чаоянь сжал губы и, без зазрения совести воспользовавшись положением спасителя, ровно произнёс:
— Я только что спас тебе жизнь.
Е Жунсюй поперхнулся:
—... Ладно.
Он небрежно повелел сиделке и охранникам покинуть палату, после чего повернулся к обеспокоенной Линь Цзяоцзяо:
— Со мной всё в порядке, иди тоже.
Линь Цзяоцзяо колебалась. На всякий случай она положила ингалятор прямо под руку юноше, а шнур от кнопки вызова врача натянула так, чтобы тот мог дотянуться в любую секунду.
— Если что-то случится — сразу кричи или жми на кнопку, поняла? — напутствовала она.
Е Жунсюй кивнул. Когда тяжелая дверь за посетителями закрылась и в палате остались только они вдвоем, он любопытно воззрился на Цинь Чаояня:
— Ну и о чём ты хотел поговорить?
Цинь Чаоянь поднялся, подошел к двери и плотно затворил её. Вернувшись, он пододвинул табурет, сел напротив Е Жунсюя и чинно положил ладони на согнутые колени. Его осанка оставалась безупречно прямой.
Густые черные ресницы опустились, слегка прикрывая темный блеск глаз.
— Я могу размять тебе ноги, — медленно, раздумчиво начал он. — Но... не мог бы ты сказать Цинь Цицзяну, что сменил гнев на милость и больше не держишь на меня зла?
Е Жунсюй от изумления аж рот разинул. Спустя пару секунд он выдавил:
— И... всё? Это вся твоя просьба?!
Цинь Чаоянь безэмоционально кивнул:
— Да. Всё.
Е Жунсюй опешил:
—... Оу.
Он только собрался с духом и хотел было выдать соизволительное «Ладно», как смартфон, всё ещё лежавший в руке Цинь Чаояня, зашелся громкой трелью.
Цинь Чаоянь мазнул взглядом по экрану — на дисплее высветилось «Папа». Спокойно протянув аппарат владельцу, он отступил на шаг.
Е Жунсюй смахнул вызов, и из динамика тут же раздался тревожный, запыхавшийся голос Е Босюаня:
— Сюйсюй! Я уже мчусь к тебе! Этот мерзавец из охраны Цинь ничего тебе не сделал?!
Е Жунсюй мгновенно сменил капризный тон на покладистый и сладко защебетал:
— Нет, папочка, всё хорошо. Просто он так мерзко и липко уставился на мои ноги... Точь-в-точь как тот извращенец, который пытался меня похитить! Но я уже велел охране скрутить его и увести. Так что не волнуйся и не лети сломя голову...
Цинь Чаоянь с полнейшим равнодушием слушал этот сентиментальный разговор отца и сына. Однако под влиянием слов Е Жунсюя его взгляд невольно скользнул ниже — к стопам юноши.
Из-за неполного повреждения спинного мозга мышцы Е Жунсюя ниже колен подверглись легкой атрофии, из-за чего он не мог ходить. Впрочем, благодаря постоянному грамотному уходу и физиотерапии его голени не выглядели иссохшими — напротив, они сохраняли изящную, точеную форму. Сами стопы были белоснежными, узкими, с тонкими, хрупкими косточками щиколоток.
Углубленная забота сделала его кожу настолько нежной и фарфоровой, что сквозь нее отчётливо просвечивали синеватые прожилки вен, а подъем стопы казался совсем тонким и нежным.
«Ноги и впрямь невероятно красивые», — отстранённо отметил про себя Цинь Чаоянь и отвел взгляд.
Но какими бы точеными они ни были, это оставались всего лишь ступни. Ступни парня, предназначенные для ходьбы.
Цинь Чаоянь искренне не понимал, что так заворожило того охранника. Должно быть, тот и вправду был законченным извращенцем.
http://bllate.org/book/37205/4717768
Готово:
